— Вы не брат Ольги Сергеевны Котельниковой?
— Брат. А что?
— Так поздравляю вас, — она здесь, недалеко, в рабочем отряде… Вместе с ней землю копаем. — Девушка с размаху села на табуретку и вытянула ноги, обутые в сапоги. — Послушайте, у вас легкий табак есть?
— Есть! — все более удивляясь, сказал Петр.
— Так угостите… Третью неделю махорку тяну.
Петр полез за кисетом и, пока девушка лихо свертывала цыгарку, следил за каждым ее жестом.
— Да как вы-то узнали, что я тут? — наконец спросил он.
— Голову на плечах имею, — с достоинством отрезала девушка. — Спички есть? Спасибо. Ничего, если я возьму всю коробку? Спасибо… Я за гравием еду в Кубинку. Остановились здесь, машина испортилась шофер — барахло… Слышу: два бойца говорят про лейтенанта Котельникова, ну, я подумала, не Олин ли брат…
— Да как Оля-то? — заволновался Петр. — Что с ней? Как здоровье?
— Оля? — протянула немного небрежно девушка. — Оля есть Оля. Жизни в ней мало! Все луна да цветы… Стихи пишет! — со смехом выкрикнула она. — Вот влюбилась… Разве время, скажите, разве время?
— В кого это? — Белокурая девушка определенно раздражала Петра.
— В Мишу какого-то. Такой же малокровный, как и она. Тонкие ножки! В общем — не дело!.. Послушайте, вы здесь это обмундирование получили?
— Нет, не здесь.
— Хорошее обмундирование, — с завистью сказала девушка. — Вот бы мне такие штаны. Мечта! У вас байковые портянки есть?
— Есть.
— Поменяемся! — с жаром воскликнула девушка. — Я вам за них две пары полотняных дам… Ноги мерзнут, честное слово! — Она помолчала и спросила: — Вы никаких новостей не слышали?
— Нет.
— Ваш отец сильно болен… Оля письмо получила. Можно чайку попить? С вашим сахаром?
— Болен? — огорченно переспросил Петр. — Пейте! — сказал он машинально.
«Как же так — болен? Такой сильный старик, никогда не болел», — думал он, недоверчиво и сердито глядя на белокурую девушку.
— А вы точно знаете, что болен? — резко спросил он.
— Не огорчайтесь! — сказала белокурая девушка, прихлебывая чай. — Надо на жизнь смотреть просто. Мало сейчас убитых? Все мы под смертью ходим. Слюни нельзя распускать!
— Спасибо за поучение, — ненавистно промолвил Петр.
— Не за что! Еще сахар есть? Отлично! Что Ольге передать?
— Я ей сейчас письмо напишу. Подождете?
Она кивнула головой. Он присел к подоконнику и стал набрасывать, письмо карандашом на листке блокнота, косясь на ненавистную девушку, которая, окончив наконец пить чай, занялась разглядыванием своих сапог, отколупывая грязь, присохшую к голенищам.
«Любимая Оленька! — писал он. — Я был у тебя в Москве и не застал. Как я был счастлив окунуться в атмосферу твоей комнаты, где все напоминает тебя…»
«Какие глупости я пишу! — подумал он, косясь на белокурую девушку. — Действительно луна и цветы!»
«Оленька! — продолжал он писать. — Что с отцом? Да как это он захворал? Помнишь, какой он был огромный, ходил в длинном пиджаке и синей косоворотке?»
«Нет, ерунда!» — в отчаянии подумал он. Не было решительно никакой возможности изъясниться в родственных чувствах в присутствии этой белокурой. Он опять обмакнул перо: «Кто эта довольно нахальная девица, которая выдает себя за твою подругу?» — написал он. И как только он написал это, строки вдруг потекли легко, свободно, и он, злорадно и мстительно косясь на белокурую девушку, в минуту заполнил две страницы острыми, язвительными замечаниями по ее адресу, по адресу дур и тупиц, которые воображают о себе нивесть что. Окончив писать, он сложил вчетверо листок и сказал:
— Передайте. Надеюсь, читать не будете?
— Не буду, — равнодушно ответила девушка, — я своих-то писем не читаю, а то чужие буду читать… Прощайте… Кстати, на всякий случай: меня зовут Варварой Окновой.
— Счастлив это услышать.
— Счастливы или нет, а так зовут… Прощайте. Ну что же, портянками будем меняться?
Не получив ответа, она вышла решительными шагами, стуча подковами сапог, и слышно было, как дежурный Зинялкин сказал в сенях другим бойцам:
— Ну и девка! Аж половица гнется. А кулак-то какой! Как вдарит! Мой вкус!
И опять, как всегда, когда отпускал шутки Зинялкин, бойцы смеялись и хлопали его по спине: не парень — заноза, с ним не соскучишься.
В сумерках рота подошла к передовым. Она сменяла роту, бессменно сражавшуюся вот уже десять дней. Сменяемые бойцы вылезали из блиндажей, из траншей и строились в лесочке. Лица у них были закопченные и лоснились от пота. Шинели были грязные, порванные, нередко с выгоревшими дырами — от костров.