Вынув гранату, бросил в слуховое окно. Взрыв. И, пробежав по горящей крыше, спрыгнул, дымясь, Лузарек на землю.
Не стало Лобакина — трамвайного кондуктора и Яши Смигло — бухгалтера.
Они засели в каменном здании магазина сельпо и стреляли оттуда из противотанкового ружья. Два танка подбили бойцы. А когда Петр подполз к ним, они били немцев из автоматов.
— Так, так! — сказал Петр. — Идет работа?
— Идет работа!
Петр пополз дальше, приполз в клуб, где сидели колхозник Свиридов, дворник Седых и другие, приполз под минами в амбулаторию, которую обороняли Серегин с Сафоновым и другими бойцами, прополз в клуб, в детские ясли, по избам. И всюду спрашивал:
— Бьем немцев?
— Бьем немцев!
И они били немцев. Они вышибали из них душу. Они поджигали их в танках, и с воплями выпрыгивали из люков, на радость русской земле, горящие черные фашистские танкисты.
Немцы обнаружили Лобакина и Смигло и стали обстреливать сельпо из танковых пушек. Дрожали стены, сыпалась штукатурка, падала с полок магазина нехитрая утварь — горшки, графины, коробки с пуговицами, лентами, дешевыми кружевами, пачки с карандашами. Один снаряд пробил стену и разорвался внутри магазина. Все смешалось в огненном вихре: осколки стекла, битый кирпич, детский велосипед, обломки зеркал, деготь, лопаты, топоры, сбруя, разобранные кипы ситца. Взрывная волна отбросила Лобакина и бухгалтера в разные стороны и погребла их под мусором. Насилу выбрались. Ружье, автоматы — все отказало. Оставались четыре гранаты.
— Близко конец! — сказал кондуктор.
— Теперь скоро! — ответил Яша.
Был Яша бухгалтером, любил свое дело и даже здесь, на фронте, все что-то вычислял, все что-то линовал, записывал, подводил итоги. Он добровольно вел всю ротную канцелярию, и почерк у него был бисерный, такой отчетливый, что каждая буква как бы светилась. Имел Яша мандолину, возил ее с собой повсюду в обозе, вместе со своим сундучком. Даже обозные знали хорошо эту мандолину, называли ее «бухгалтерской» и изредка осторожно трогали струны ее заскорузлыми пальцами.
А когда брал Яша мандолину в руки, то пел всегда старинные нежные песни — те, что поют счетоводы и телеграфисты на дальних железнодорожных станциях в степи. Пел глухо, голоса не имел, слуха тоже, но заменял голос и слух чувством:
И когда пел, то нередко плакал. О ком он плакал, кому он пел? Он не говорил этого, но Милкин, который все знал, выяснил, что у Яши была невеста, полюбила другого, и плачет Яша оттого, что эти самые песни он пел невесте, которая полюбила другого. Так утверждал Милкин. А Яша не утверждал ничего. Он пел:
Два новых взрыва. Немцы пошли на штурм. Первый немец впрыгнул через пролом в магазин, за ним другой, третий. На ходу застрочили автоматами. Конец? Нет, не конец.
Лобакин бросил гранату.
Он работал трамвайным кондуктором в Москве, на маршруте № 17, в показательном мягком вагоне. Работал он превосходно, знал наизусть все остановки своего маршрута, заранее выкликал их названия и вообще был так предупредителен и вежлив, что пассажиры московских трамваев не могли нарадоваться на него. Он увлекался спортом, играл защитника в футбольной команде своего профсоюзного клуба. Играл он столь же хорошо, как и работал: с толком, воодушевленно, умело. Его давно хотели перевести в команду мастеров, однако тренер с сомнением говорил:
— Все отлично, но вежлив. Нельзя!
И на фронте он тоже был вежлив, все сидел в уголке и читал книжки, все рисовал заголовки для боевых листков и даже когда сердился на что-нибудь, то сердился тихо и вежливо. Только когда кто-нибудь из бойцов начинал с апломбом рассуждать о футболе, говорил очень резко, но в сущности тоже вежливо:
— Прости, но ты ни черта в этом деле не понимаешь! Ни бельмеса!
Немцы накапливались у пролома, осторожно продвигаясь вперед; не переставая работали немецкие автоматы. Вот немцы уже почти у прилавка, за которым укрылись Лобакин и Смигло. Конец? Нет, еще не конец. Яша бросил гранату. Взрыв. Стоны. Крики.
Немцы помедлили, потом стали опять осторожно подползать. Наконец они обогнули прилавок и кинулись на бойцов. Два взрыва — кондуктор и Смигло бросили гранаты прямо в немцев, метрах в пяти от себя. Вздыбился пол, раскололся прилавок, обрушился потолок. И все стихло. Молчание.
Это — конец.
Эх, скорее бы вечер, скорее бы вечер!
Да что с ним, с солнцем, сегодня? Оно чуть-чуть склонилось на запад и снова застыло, точно кто-то приклеил его. Только бы выдержать, не отступить!