Кройков бьет, бьет, бьет из своего пулемета. О чем он думает? Он думает о том, что надо держаться. Ему очень хочется пить — но где там, разве сейчас напьешься! А хорошо сейчас за деревней, в реке. Плещет вода, холодная вечерняя вода, пахнущая илом и деревом. Мир-то какой, как хорошо его придумали, создали, разубрали! Жить бы да жить! А тут — помирать! Впрочем, может, еще не помрешь? Нет, где уж там, разве тут не помрешь? Помрешь!
«Только бы хорошо помереть, спокойно… Как коммунист… вот как Парфентьев!» — думает Кройков.
И, вспомнив опять про Парфентьева, он вспоминает, как Парфентьев работал в глубинке, ездил по колхозам, заведывал райзо, директорствовал в универмаге и вот этак всю жизнь провел в работе и в хлопотах и даже Надю не встретил ни разу — затерял Надю неизвестно где.
«Письмо бы той Наде написать, — подумал озабоченно Кройков, стреляя из пулемета, — говорил, мол, о вас перед смертью ваш знакомый Парфентьев… Да адрес? Адреса нет, вот незадача!»
Он вспомнил, что от Вари тоже давно нет писем — с самого его ранения. Что с ней? Где она?
«Забыла? — подумал он, как думал все это время. — Ну что же, пусть забыла, только бы ее не убили! А если убьют?»
Убьют и его и ее, и кончится смертью их робкая, странная фронтовая любовь.
«А если убьют, — горячо, с верой, всем сердцем подумал он, — так пусть ей будет легкая смерть. Чтоб сразу!»
Петр не сидел на месте. Он проползал туда, где разгорались особенно свирепые схватки. «Держаться, держаться», — вот о чем думал он. Эта мысль захватила все его существо; каждую избу, которую отдавали немцам, он чувствовал всей кровью, как чувствуют гибель родимого существа. Он понимал, что нет уже сил держаться, что бойцы и так творят чудеса, он чувствовал, что то иллюзорное равновесие, которое поддерживается сейчас только великолепным геройством, чудесным военным упрямством, вот-вот рухнет — и тогда наступит конец. Он думал, что, может быть, другой командир давно бы отдал приказ отступить, — не благоразумней ли сделать это сейчас ему, Петру? Но он не мог найти в себе силы отдать этот приказ, как не мог бы убить сына.
«Вот сейчас, как только возьмут эту избу, я начну отступать!» — думал он.
Но немцы брали избу, а Петр не только не отступал, а с горсткой бойцов бросался в контр-атаку. «Держаться, держаться!» — это слово было сильнее его, он не мог произнести никакое другое.
И бойцы держались. Показала себя фронтовая рота «котельниковцев»!
Стемнело, немецкий напор ослабел, но только на время. Петр приполз к себе на командный пункт, где Кройков попрежнему неустанно бил из пулемета. Петр присел около него, голова кружилась. Он вынул из сумки хлеб и консервы.
— Ты ел? — спросил он Кройкова.
— Нет.
— Так закусим!
— Неохота, — сказал Кройков.
Он и на самом деле не хотел есть, хоть и не ел весь день.
— А я поем, — откликнулся Петр.
Разрезал краюху, открыл консервы. И как только взял кусок в рот, так почему-то в первый раз за весь этот страшный день вспомнил про жену и сына. Он вспомнил, как Яшка кричал ему в трубку: «Только не убивайся!», и ему до такой степени захотелось повидать сына и попрощаться с ним, что слезы выступили на глазах.
— Кройков, у тебя сын есть?
— Нет.
— А жена?
— Нет.
— Как же ты так? Уже ведь не молодой!
— Не гулял. Работал. Танцев не было, — сурово промолвил Кройков, стреляя из пулемета.
Потом они вдруг почувствовали сильный толчок, опрокинулись навзничь, земля поплыла, и они потеряли сознание: немецкий снаряд попал в избу, Кройкова с Петром придавило.
Петр очнулся не скоро. Когда он открыл глаза, рядом с ним попрежнему сидел Кройков, хоть было это в совсем незнакомой комнате. За окнами слышалась бешеная стрельба, разрывы. И сразу та единственная мысль, которая владела Петром весь день, снова вернулась к нему.
— Держаться, держаться! — пробормотал он, силясь подняться, и вновь падал на скамейку. — Где идет бой? — едва проговорил он.
— Лежите! Откомандовались! Пришла смена, отбили у немцев амбулаторию, теперь берут сельсовет, — сказал полковой врач, и Петр удивленно глядел на него, не узнавая, хоть знал не только его фамилию, но и имя.
— Благодарите Кройкова! — добавил врач, помолчав, — Вытащил вас из-под обломков. Ну-с, придется вам до медсанбата пешечком дойти с Кройковым: раны у вас с ним легкие, а на лошадях сейчас не проедешь.
И пошли они с Кройковым вдвоем в медсанбат. Они шли, пошатываясь, поддерживая друг друга, с кровавыми повязками на руках и на головах. Они шли в теплой июльской темноте, эти два солдата нового мира. Звездное небо сияло над ними, озаряемое вспышками ракет, резкий ветер холодил их горячие пыльные лица. Под ногами у них была мягкая, пыльная земля, та земля, где они родились, простая и великая русская земля, ненаглядная родная земля, за которую шел этот страшный кровавый бой и которая лежала сейчас тихо и сумрачно в лучах недосягаемых звезд. Россия…