Они шли, останавливались, садились на землю, отдыхали. Они имели право на отдых, они хорошо поработали в этот день. Они дрались за каждый угол русской избы, за каждую пядь, за каждый кирпич. Кто знает, как им было тяжело! Кто поймет, как трудно им было стоять, как медленно двигалось солнце, как ревели вокруг осколки, как дикий огонь хлестал в глаза, как падали один за одним стоявшие рядом бойцы — братья по мыслям и смерти. Кто знает и кто поймет? Только Россия.
Они пришли в медсанбат, и тут только Кройков спохватился, что не знает, где его партбилет. Он хлопал себя по карманам, ахал, растерянно рылся в мешке, — нет партбилета! Потом он вспомнил, что спрятал его в начале боя в задний карман. Извлек: потрепанный, погнувшийся по краям, со следами набившейся в карман черной земли. Тщательно продул его, отряхнул, завернул в чистую тряпочку.
— Вот было совсем партбилет потерял, — облегченно и весело сказал он санитару, — уж искал, искал… Замаялся… Аж потом прошибло!
— Партбилет? — санитар удивленно поглядел на него. — А ты разве партийный?
— Партийный! — хмуро сказал Кройков. — Ну и что же из этого?
— Да уж не похож! — крикнул санитар и подмигнул медсестре. — Никак не похож! И по виду и по разговору!
— Вид как есть вид и разговор как есть разговор! — сердито отозвался Кройков.