Оля поднялась и собрала свои вещи.
— Куда вы? — спросил Михаил.
— Знаете, мне очень хочется читать, — сказала Оля, — разговоры меня отвлекают. До свиданья.
— До свидания, — пробормотал Михаил.
Она ушла. Несмотря на столь неожиданный афронт и на то, что Михаил счел себя очень обиженным и в течение всей тревоги старался забыть об Ольге, голубые Олины глаза и слегка вздернутый Олин носик витали перед его умственным взором и не давали покоя. И когда через несколько дней снова была объявлена тревога, он чуть ли не первым ринулся в тоннель и стал искать Ольгу. А когда нашел, то сказал:
— Здравствуйте!
— Здравствуйте.
— Мы с вами знакомы. Помните?
— Не припоминаю.
— Гм… Как же так? Тут познакомились, в этом тоннеле…
— Возможно.
— Видите ли, мне очень хотелось встретить вас, я все время думал о вас и вот наконец увидел… Куда же вы?
— Знаете, мне очень хочется читать, — сказала Ольга, — разговоры меня отвлекают…
И ушла. И хотя это был второй афронт, да еще горше первого, и хотя Миша в свои двадцать два года считал себя очень гордым, Оленькины нос и глаза попрежнему витали перед его умственным взором, не давая покоя. И во время следующей тревоги он опять заговорил с Олей, и потом опять, и опять. В конце концов они разговорились.
Этим разговорам сильно мешала Варвара. Варя работала швеей на фабрике, училась в техникуме коммунального хозяйства, была соседкой Оли по переулку и доброй ее знакомой. Ходила она широкими, тяжелыми шагами, говорила громко и резко. Особенно не любила она любви. В частности, принципиально отрицала какую бы то ни было любовь, пока женщина не окончит вуза и не станет самостоятельной. В коммунальном техникуме Варя специализировалась по водопроводу и канализации и очень гордилась этим.
Мишу она возненавидела. Это был, по ее мнению, один из тех хлюпиков с галстучком, в туфельках, с синими глазками и «прочим маринадом», которых она терпеть не могла. «Барашек», — звала она его. Она утверждала, что ему очень подошел бы колокольчик на шею. Миша сердился, старался говорить Варе дерзости, да такие, которые проняли бы даже ее, толстокожую. Но не удавалось. Варвара всегда побеждала в этих словесных турнирах. «Барашек, крем-сода, анютины глазки», — звала она его. Но странное дело: Варвара гвоздила Мишу всей мощью своего свирепого языка, а Оле он нравился все больше и больше. «Да как же это я не обратила на него внимания с первого взгляда?» — удивленно думала она.
Понемногу их свидания стали длительней и интересней; Ольга нашла случай избавиться от Варвары на время воздушных тревог. Миша, записавшийся в осодмиловцы, водил Ольгу, пользуясь своей голубой повязкой, по всем тоннелям метро, и они говорили друг другу те незначащие и глуповатые для постороннего уха слова, которыми отмечены речи возникающей, равно как и отцветающей, любви. И однажды, начав путешествие по тоннелям у Кропоткинских ворот, они поцеловались далеко-предалеко, где-то в пустом тоннеле возле Сокольников.
Стоял сентябрь месяц. Это был странный, лихорадочный месяц первого года военной Москвы. По улицам пробегали грузовики с эвакуируемыми женщинами и детьми, ночами по асфальту, мимо магазинов с прикрытыми фанерой и песком витринами, двигались танки, пехота, артиллерия — на фронт!
Но театры действовали попрежнему, и после спектакля зрители расходились по домам в абсолютной тьме, протянув вперед руки, чтобы не налететь на стены.
Семьи разъехались; люди, оставшиеся в городе, ходили по-трое, по-четверо ночевать к приятелям, инстинктивно стремясь провести сообща тревожную темную ночь. Осень выдалась ранняя, было дождливо и холодно.
Весь этот месяц Оля и Миша не разлучались. Миша работал на заводе и тут же по окончании работы спешил в переулок, где жила Оля. А Оля уже ждала его и все подходила к окну и все глядела на тротуар, где, как всегда в минуту нетерпеливого ожидания, мелькали во множестве быстрые и медленные, сердитые и веселые, рослые и приземистые прохожие, — только не тот, кого ждешь.
Но вот прибегал Михаил, и они отправлялись гулять. Гуляли они в Сокольниках, может быть, в память того, что здесь, где-то в тоннеле, они в первый раз поцеловались. В Сокольниках было пусто, мелкий дождь падал на ели, на траву, на плакаты прошлогоднего кросса, на все эти голубые киоски, веранды, эстрады, оставшиеся от довоенного времени. Но Оля и Миша шли, подставляя свои спины и головы под дождь, среди золотого мертвого шума листьев, и говорили друг другу о своей любви, и прерывали этот нескончаемый, пылкий и монотонный, как праздничный жаркий летний день, разговор лишь для того, чтобы поцеловаться.