Нас встретили два офицера и доставили на автобусе в штаб 62-й авиабригады, расположенной в полутора-двух километрах от порта. Поочередно каждого из нас расцеловал начальник штаба полковник П. Г. Коновалов — исключительно обаятельный, интеллигентный человек, высококультурный и опытный штабной командир — и пригласил нас в столовую. Я знал, что службу в авиации Павел Георгиевич начал в конце 20-х годов, много летал, а затем, получив высшее военное образование, перешел на штабную работу. За завтраком полковник Коновалов уточнил, кто и где будет отдыхать, а мне предложил, не теряя времени, сесть в автомашину и выехать в Новороссийск к генералу Ермаченкову.
Перед отъездом мне вручили денежное содержание за 4 месяца, денежный аттестат и последнее письмо от жены, в котором она писала из Харькова, что направляется в Саратов, где, вероятно, остановится у жены моего погибшего товарища.
Значит, лечу в Саратов! Узнав об этом, ко мне обратился старший лейтенант В. Г. Капитунов с просьбой «прихватить» с собой и его, ибо в сотне километров от Саратова, в Вольске, находились жена и дети Владимира Гавриловича. Капитунов в свое время окончил там школу техников, а перед войной переучился на летчика. Он летал на Як-1 и отлично воевал под Перекопом в эскадрилье И. С. Любимова, а в Севастополе — в эскадрилье М. В. Авдеева. Я охотно принял это предложение, тем более что свой техник может оказаться очень нужным на таком сложном и большом для легкого самолета маршруте.
Двинулись в путь с Капитуновым на эмке и через пару часов, миновав Архипо-Осиповку и Геленджик, въехали в Новороссийск. Кто мог тогда предположить, что осенью этого года здесь разразятся жестокие бои!
Василий Васильевич встретил нас приветливо, одобрил решение лететь вдвоем. УТ-2 уже был готов. Генерал вручил мне документ, или, как он назвал, "охранную грамоту", с заверенным печатью текстом: "Просьба ко
воем местным властям и воинским начальникам оказывать содействие тов. Денисову…"
Путь на легком учебно-тренировочном самолете УТ-2 оказался, как и ожидалось, далеко не легким. Вылетели в теплую погоду на колесах, которые в пути пришлось заменять лыжами. Обмораживались в неотапливаемых кабинах. Снегопады и метели задерживали на сутки-двое… Наконец Саратов! А семьи здесь не оказалось. Выяснил: теперь она в Казани.
Беда, как говорят в народе, в одиночку не приходит: УТ-2 я «одолжил» Капитунову для полета в Вольск. Он обещал быстро вернуться, а прислал телеграмму: "Самолет разбит, ремонту не подлежит". Словом, до Казани я добирался поездом трое суток.
Увидел наконец семью, понял, каково живется в тылу людям, когда все отдано фронту. Жена, прожив все до последней нитки, от недоедания еле двигалась, а четырехлетний сын в холодной комнате старого деревянного дома лежал сутками под ватным изношенным одеялом. Он был настолько худ, что у меня невольно навернулись на глаза слезы!
Брат трудился на заводе круглые сутки, сестра тоже, по ее выражению, "заворачивала гайки за так". Многие в то время поступали аналогично, помогая фронту всем, чем могли.
Оставшиеся от отпуска четыре дня промелькнули в сплошных заботах. Семье орденоносца-фронтовика власти помогли дровами, а главное, жена получила деньги и аттестат.
Пришла пора расставания. Были, конечно, и слезы. А тут еще по радио услышал, что 17 января наши войска оставили Феодосию…
Санитарный поезд еле двигался на Москву, но, случайно попав в него, счел, что мне повезло — хоть одним глазком взгляну на отца и мать, а потом уже любым транспортом — на юг! В период эвакуации им предлагали ехать в Казань, но отец (потомственный портной) и мать (ткачиха) ответили, что прожили в столице почти всю жизнь и из нее — никуда. При встрече убедился, что хотя настроение у них было не из веселых, но чувствовалась уверенность в победе над врагом, которую им вселили наступление наших войск под Москвой и особенно только что полученное сообщение об освобождении от немецко-фашистских захватчиков города Можайск, где все мы, Денисовы, родились, росли, учились…
Выкроив время из убывающего, как шагреневая кожа, отпускного срока, я прошелся по заснеженным улицам Москвы, с редкими в рабочее время прохожими на них, и с некоторым удивлением узнал, что в столице функционирует Художественный театр, в нем шла премьера спектакля А. Корнейчука «Фронт».
С бесконечными думами о настоящем и будущем ворочался я на голой полке полупустого холодного вагона, уносящего меня на юг. К вечеру почувствовал жар. В Ростове врач сказал жестко и однозначно: "Сыпной тиф!" Меня в полубеспамятстве погрузили в новороссийский поезд, а там направили в инфекционную больницу. Вот и третья беда!
Не буду описывать долгое пребывание на больничной койке — с аналогичными случаями читатель наверняка уже знаком. Скажу только, что первое яркое воспоминание — это когда по какому-то совпадению после длительного забытья открыл глаза именно 23 февраля — в День Красной Армии — и увидел посетивших меня троих однополчан. Они принесли подарки и газету, в которой сообщалось о награждении меня вторым орденом Красного Знамени.
Но вот больница, тифозная палата со стонами, бредом больных и дребезжанием оконных стекол от залпов зенитных батарей, отражавших ночные налеты вражеской авиации на Новороссийск, — все это осталось позади.
Отлежался еще немного в лазарете, размещенном в поселке Гайдук, что в семи километрах северо-западнее Новороссийска, где обосновался и штаб 62-й авиабригады. Помнится, все больше переживал, что придется давать ответ за разбитый УТ-2. И речь шла вовсе не о боязни наказания, а о чувстве горечи за то, что не оправдал доверия, допустил самую нетерпимую в военное время, так называемую небоевую, потерю самолета, пусть даже и учебно-тренировочного. И можно представить, какой груз свалился с моих плеч, когда узнал, что Капитунов благополучно вернулся в часть, и причем на УТ-2. На том самом!
Оказалось, что ему удалось вывезти разбитый самолет в Вольскую авиационно-техническуто школу и там в мастерских машину восстановили.
Вот так завершился мой «отпуск». Несмотря на все передряги и переживания, считаю, что сделал немало, и главное — обрел уверенность в том, что семья теперь выживет, преодолеет неизбежные в военное лихолетье трудности. А о том, что значило спокойствие фронтовика за судьбу самых близких ему людей, может рассказать любой ветеран войны…
— Поздравляю с вступлением в строй! — встретил меня полковник П. Г. Коновалов. — Надеюсь, все хворости позади? Какие планы?
— В свой полк, — коротко, не задумываясь, ответил я.
— А у командования есть другое мнение. Словом, приказано оставить вас на Кавказе в должности инспектора бригады по технике пилотирования.
Нужно ли говорить, что это назначение я принял без особого энтузиазма. В другое время, может быть, и попытался отстаивать свое желание вернуться в родную часть. Но тогда еще остро чувствовал свою признательность за проявленную к моей семье заботу и в какой-то мере свою вину за то, что отлеживался на больничной койке, когда товарищи продолжали вести смертельную схватку с врагом. Одним словом, возразить не решился, подумал: "Поживем увидим".
Во время ужина зашел в столовую дежурный и доложил полковнику Коновалову, что на гидросамолете доставили из Севастополя раненых летчиков. Вместе с Павлом Георгиевичем заспешил из столовой и встретил друзей — командиров эскадрилий капитанов А. И. Коробицына и П. С. Пономарева. У Пономарева забинтованная левая рука покоилась на переброшенной через шею марлевой повязке, но с лица не сходила свойственная этому жизнерадостному человеку добрая улыбка. А вот Александра Ивановича Коробицына я узнал с трудом — его голова, лицо были почти сплошь забинтованы, и только небольшая щель давала ему возможность смотреть на мир божий левым глазом.
Поскольку нас никто никуда не торопил, удалось спокойно поговорить, и я узнал о том, что же произошло с моими друзьями.
У Петра Степановича Пономарева все случилось до обидного просто: при заходе на посадку был внезапно атакован «мессером» и осколок снаряда раздробил кисть левой руки. Просто-то просто, а вот как в таком случае сажать машину, может представить только летчик. Пономарев посадил!