Скоро его крохотная будочка стала служить местом явки для коммунистов. Да и дом Амброзио, заботившегося о Тиборе, как о родном сыне, превратился в своеобразный клуб. Там собирались по воскресеньям мужчины с улицы Рай, пили мате, обменивались новостями.
Тибор возвращался домой, падая от усталости. Поглощенный выполнением многочисленных заданий, он не успевал даже поесть. К вечеру он мечтал только о нескольких глотках освежающего мате и о постели, на которую можно лечь, не раздеваясь. Он снова чувствовал себя солдатом, как когда-то на далекой родине. Только теперь он был солдатом великого дела…
Подойдя к дому, Тибор услышал какой-то странный шелест — в темном дворе сидели и тихо переговаривались люди. Их было много.
"Что это? — удивился Тибор. — Ведь опрос рабочих давно кончился".
— Что случилось? — спросил он тревожно.
— Ничего, сынок, — Амброзио встал ему навстречу с мате в руках. — Толкуем о разных делах.
— Не понимаю…
— Ждем, когда пробьет двенадцать, — понизил голос старик и вздохнул: — Не знаешь ты, сынок, какая это для меня радость. Да и для всех. Люди со всей улицы собрались в нескольких домах. Никто не спит. В целом Берисо сейчас вряд ли кто-нибудь спит. Великая ночь!.. Эх, сколько битв я видел, сколько поражений пережил! Хозяевам всегда удавалось нас разъединить и разгромить по отдельности. Но теперь… Посмотри, какой подъем, какая готовность к борьбе до победы!
Тибор не заметил, как чьи-то руки взяли у него пустой сосуд и протянули полный освежающего мате. Торжественно прозвучал чей-то громкий голос:
— Двенадцать, товарищи! Итак, на борьбу до победы!
Все оживились, двор глухо загудел. Кто-то мечтательно произнес:
— Эх, музыку бы сейчас! В нижнем конце у людей граммофон есть..
— Да, в решительный бой с музыкой надо идти, — поддержал другой.
Тибор осмотрелся, потоптался на месте, что-то обдумывая. Потом, решившись, направился к себе в комнату и взял в руки аккордеон, валявшийся в углу со дня ухода Анны. Он любовно вытер пыль с инструмента и вышел во двор. Молча подсел к товарищам, провел по клавишам загрубевшими пальцами и, глубоко вздохнув, заиграл.
Амброзио подошел к нему и отечески поцеловал в лоб.
— С музыкой в решительный бой! — сказал ему Тибор.
В уголках его глаз сверкнули две слезинки. Он не стер их, и они медленно скатились по щекам. В ночном воздухе зазвенела веселая песня.
Зима в этом году пришла рано и как-то сразу. Не переставая дул ледяной ветер, затягивая лужи корочкой льда и обдавая своим злым дыханием зябнущих людей, неподготовленных к зиме. Много дней подряд свинцовое небо висело над землей мрачным покрывалом, спускаясь все ниже и ниже. По временам ветер разрывал тучи, но солнце даже не успевало выглянуть из-за них. Подгоняемые нестихающим ветром, они вскоре вновь сбивались в плотную массу, и опять начинал моросить тихий, монотонный дождь. Редкие капли падали тяжело, словно кто-то невидимый поливал землю лейкой, держа ее очень высоко. Серые жестяные халупы выглядели еще более жалкими под хмурым небом.
День, о котором пойдет рассказ, был самым пасмурным и холодным июньским днем в ту необычную для субтропического климата Берисо суровую зиму. Но сегодня люди не слышали бешеного воя ветра, не чувствовали леденящих ударов крупных дождевых капель: была объявлена всеобщая забастовка.
Пролетариат Берисо принял ее с радостью и удовлетворением. Наконец-то они едины! На этот раз они победят.
Городок кишел полицейскими агентами, но тем не менее в нем шла напряженная внутренняя жизнь. Рабочие, выбирая самые дальние и безопасные дороги, собирались в домах, где имелось радио. Дети под видом игры в мяч бегали по улицам и разносили лаконичные записки с инструктажем или последними новостями. Женщины выходили за калитку без пальто, будто в гости к соседке, и порой за два-три километра несли распоряжения забастовочного комитета. Строгие сосредоточенные лица рабочих отнюдь не выражали досаду на непогоду. В глазах их горела решимость, они были охвачены единым порывом, и должны были победить.
В небольшой комнате Тибора собрались соседи. Стульев не хватило, поэтому сидели на кровати, даже на полу. Посреди комнаты Амброзио накачивал примус, на котором стоял большой чайник. Мате переходило из рук в руки. Задумчивые лица оживлялись после каждого глотка.
— Никаких новостей, — вздохнул кто-то в напряженной тишине.
— Будут новости, товарищ, будут.
Морщинистое сухое лицо Амброзио выглядело необычно возбужденным. Уже давно старый рабочий не испытывал такой радости и волнения. Он хорошо знал, что означает всеобщая забастовка, а все-таки на душе у него сейчас было светло.