— Нет, ничего, — отозвалась Лили. — Только вам-то всем они, кажется, уже надоели по горло, потому что вопросы и ответы все-таки постоянно повторяются.
— Так вы предпочитали бы играть в веревочку или в кошку и мышку?
Лили вскинула на него глаза и отвечала совсем откровенно:
— Еще бы! Там, по крайней мере, жизнь.
— Господа! — возгласил Шувалов. — Вот баронесса Врангель предлагает играть в веревочку или в кошку и мышку.
— Неправда, сама я вовсе этого не предлагала… — пробормотала Лили.
Но шаблонные умные игры, должно быть, в самом деле успели уже набить оскомину большинству играющих, потому что мысль о неумных играх тотчас нашла с разных сторон сочувственный отклик:
— В самом деле, не поиграть ли в веревочку?
— Нет, лучше в кошку и мышку!
— Сперва в одно, потом и в другое, — решила Скавронская.
Сказано — сделано. И дивное дело: вся эта чопорная придворная молодежь вдруг стала естественной, необыкновенно оживилась. С каким одушевлением всякий, попавший по очереди в середину веревочного круга, хлопал других по рукам! Каким взрывом смеха сопровождался каждый хлесткий удар! Чаще других попадала в круг Лили, не потому, чтобы не умела вовремя отдернуть руки, а просто потому, что молодые кавалеры, точно сговорившись, охотнее всего хлопали по рукам эту прелестную, невинную как ребенок барышню, столь непохожую на всех остальных. Со своей стороны и она не оставалась в долгу, но больше всего от нее доставалось все-таки насмешнику Шувалову.
— Не довольно ли, господа? — сказала тут Скавронская, у которой руки были также отбиты уже докрасна. — А во что же теперь?
— В кошку и мышку! — послышались кругом голоса.
— Да, да, в кошку и мышку!
— Но кому быть мышкой?
— Конечно, мадемуазель Врангель! — заявил Пьер Шувалов.
— Да, да, мадемуазель Врангель! — поддержал единодушный хор других кавалеров.
— А я буду кошкой, — сказал Шувалов.
— Нет я! Я! Я! — откликнулись другие.
— Придется вам, господа, тянуть узелки, — объявила Скавронская.
Три раза подряд Лили была мышкой, но благодаря ее грациозной увертливости ни одной из трех кошек не удалось поймать ее.
Наконец пришлось сделать паузу, чтобы запыхавшиеся кошки и мышки могли перевести дух и прохладиться мороженым. Шувалов не замедлил присоседиться к Лили и начал, не то шутя, не то уже серьезно, говорить ей любезности.
— Перестаньте, пожалуйста, Петр Иваныч! — сказала она. — Вы забываете, что я не Юлиана.
— Вы, Лизавета Романовна, как новая комета, вашим блеском совсем ее уже затмили.
— Знаете, Петр Иваныч, мне хотелось бы вас хорошенько наказать!
— Попробуйте.
— Вам хочется быть наказанным?
— Вами? Да.
— Хорошо.
Порхнув через зал к Скавронской, она стала что-то ей нашептывать. Та, покосившись на Шувалова, лукаво усмехнулась и возгласила:
— Господа, прошу вас взять стулья и сесть в два ряда, да не слишком близко друг к другу.
— И мне тоже сесть? — спросил Шувалов.
— Нет, вы будете главным действующим лицом.
Когда все уселись, она попросила сидящих вытянуть вперед ноги так, чтобы носками касаться носков своих vis-à-vis,[13] затем, обратясь к Шувалову, предложила ему перешагнуть через все эти ноги, никого не задев.
— Только-то? В чем же тут мудрость? — сказал он и по французской поговорке "faire bonne mine au mauvais jeu"[14] с комическими ужимками стал перебираться через протянутые с двух сторон ноги.
— Брависсимо! — похвалила его Скавронекая, когда он успешно выполнил задачу. — Дайте-ка сюда ваш платок и наклоните голову.
И она повязала ему платком глаза.
— Теперь извольте-ка пройти опять назад с завязанными глазами.
В то же время она сделала всем сидящим молчаливый знак, чтобы те убрали под стул свои ноги. Шувалов, воображая, что препятствия все те же, двинулся вперед с осторожностью слепца и без надобности высоко подымал свои ноги.
— Выше, выше! — предостерегала его Лили.
— Выше, выше! — подхватили другие.
И он подымал ноги все выше, подобно журавлю, вытаскивающему свои ходули из вязкого болота. Когда он наконец добрался так до конца, все участники игры разразились таким гомерическим хохотом, какой едва ли когда-либо прежде раздавался в стенах цесаревнина дворца.
Шувалов сорвал с глаз повязку и с недоумением огляделся кругом.
— Да ведь я же никому, кажется, не наступил на ногу?
— Еще бы наступили, когда все ноги были под стульями! — со смехом отвечала ему Скавронская.