Все это, как сказано, Самсонов узнал уже впоследствии. Когда он подходил к главному, украшенному колоннами, порталу академического здание, он не знал даже, молодой-ли еще человек Тредиаковский, или же он такого же преклонного возраста, как этот сгорбленный старичок в очках, что поднимался только-что по ступеням высокого крыльца. Пропустив старичка вперед, Самсонов вошел вслед за ним в прихожую.
— Здравие желаю вашему превосходительству! — почтительно-фамильярно приветствовал старичка украшенный несколькими медалями швейцар, снимая с него старенький плащ с капюшоном, тогда как подначальный сторож принимал шляпу и палку.
— Господин секретарь здесь? — спросил старичок по-русски, но с сильным немецким акцентом.
Ответ был утвердительный.
— А господин советник?
— Тоже-с; сейчас только прибыли.
Старичок направился к двери с надписью, которую Самсонов за неграмотностью не мог прочесть, но которая гласила: "Канцелярие".
— Верно, академик? — отнесся Самсонов к швейцару.
Тот не удостоил его ответа, оглядел его ливрею критическим оком и спросил в свою очередь:
— Да ты к кому?
— К господину Тредиаковскому, Василью Кириллычу.
— От кого?
— От моего господина.
— Да господин-то твой кто будет?
— А тебе для чего знать?
Швейцарские очи гневно вспыхнули: какой-то юнец-лакеишко и смеет дерзить ему, многократному «кавалеру»!
— Коли спрашиваю, стало, нужно. Ну?
— Господин мой — камер-юнкер цесаревны, Петр Иваныч Шувалов.
— Ты с письмом от него, значить?
— С письмом.
— Да ты, чего доброго, к нам на службу метишь? Ступай себе с Богом, ступай! Секретарь y нас — последняя спица в колеснице и ни каких мест не раздает.
— Я и не ищу вовсе места.
— Так о чем же письмо-то?
Назойливость допросчика надоела допрашиваемому.
— В письме все расписано, да письмо, вишь, запечатано. Как распечатает его господин секретарь, так спроси: коли твоя милость здесь всех дел вершитель, так он тебе все в точности доложить. А теперь сам доложи-ка обо мне.
Такою неслыханною продерзостью оскорбленный до глубины души, «кавалер» весь побагровел и коротко фыркнул:
— Подождешь!
Приходилось вооружиться терпением. Около стены стоял для посетителей ясневого дерева ларь. Самсонов пошел к ларю и присел. Но начальник прихожей тотчас поднял его опять на ноги:
— Ишь, расселся! Вон в углу место: там и постоишь.
Делать нечего, пришлось отойти в угол. В это время из канцелярии стали доноситься спорящие голоса, вернее, один голос, трубный, звучал недовольно и повелительно, а другой звенел виноватой скрипящей фистулой. Первый принадлежал, должно быть, "советнику", начальнику канцелярии, второй же — секретарю.
— Здорово его отчитывает! — заметил сторожу швейцар, выразительно поводя бровью.
— Допекает! — усмехнулся тот в ответ. — Верно, опять что проворонил.
— Не без того. С нашим братом из себя какой ведь куражный, а перед начальством и оправить себя не умеет.
Дверь канцелярии растворилась. Первым показался опять старичек-академик. Провожавший его до порога "советник", сухопарый и строгого вида мужчина, покровительственно успокоил его на прощанье: "Wird Ailes geschеhеn, Geehrtester" ("Bce будет сделано, почтеннейший"), и повернул назад.