При этом глаза его зорко вглядывались в глазные отверстие шлема рыцаря и в нижнюю часть его лица, видимую из-под слегка приподнятого для еды забрала.
"Гляди, гляди, — меня-то не узнаешь!" думал про себя Самсонов, а на вопрос отвечал, что "нет, не жарко".
— А чокнуться все же можно и осушить покал.
Делать нечего, — пришлось чокнуться и осушить. Игристый напиток Шампаньи разлился y юноши огнем по жилам, ударил ему с непривычки в голову. Он не то, чтобы опьянел, а исполнился беззаветной отваги.
"Погибать, так погибать! По крайней мере натешусь еще над этим мерзавцем".
Он сам уже налил себе второй бокал и с задорной усмешкой спросил банкира, правда-ль, что тот прибыл в Питер лет двадцать назад с грошом в кармане.
— Побольше: с полтиной, — отвечал Липпман, ни чуть как будто не обидясь, а напротив, самодовольно улыбаясь. — Во всяком гешефте, г-н рыцарь, только начало трудно. В первый год из полтины y меня стало пятьдесят рублей, во второй — триста, а в третий — десять тысяч.
— Из трех сот рублей в один год десять тысяч! Это каким же чудом?
— Не чудом, а казенной поставкой. Подрядился я поставить для армии десять тысяч епанчей…
— Десять тысяч епанчей на триста рублей? Значит, одну епанчу за три копейки? Кто вам это поверит!
— Хе-хе-хе-хе! Триста рублей моих пошли только на первую смазку, чтобы получить поставку. (Он наглядно показал пальцами, как смазывают.) Другие брались поставить кто по восемь рублей, кто по семь, а я по шесть рублей за штуку. Ну, поставка и осталась за мною.
— Да по сколько же вам самим обошлась каждая штука?
— По сколько? (Он лукаво подмигнул одним глазом.) По шесть с полтиной.
— Так, стало-быть, в прямой себе убыток?
— Мне епанчи, что поставил, по полтине убытку.
— А то еще за какие ж?
— За те, что не поставил.
— Простите, г-н Липпман, но я вас не понимаю.
— Не понимаете? Ха! А дело, кажется, ясное: по квитанции я сдал будто бы все десять тысяч штук, а взаправду приняли от меня шесть тысяч.
— Так что за непоставленные четыре тысячи вы положили себе в карман ни за что, ни про что, двадцать четыре тысячи рублей?
— "Ни за что, ни про что" — пхе! За труды-с. Да и то не двадцать четыре, а только половину — двенадцать тысяч.
— А остальные двенадцать тысяч пошли в чужие, что ли, карманы?
— А то как же? Известно, за коммиссию, поделились совсем по-братски. Никому не обидно.
— Окроме казны-матушки да бедных солдатиков.
— Казна-матушка не плачет, а солдаты тоже не остались без епанчей.
— Да ведь на четырех тысяч человек их не хватило?
— Новых епанчей не хватило, но старых — сколько угодно. Хе-хе-хе-хе!
И, чрезвычайно довольный эффектом, произведенным на наивного собеседника ловкой аферой, Липпман наполнил оба бокала в третий раз.
— За казну-матушку!
— Не лучше ли за ее грабителей?
Это было уже не в бровь, а в глаз. Банкир не выдержал, быстро встал со стула и прошипел:
— Это вам, сударь мой, так не сойдет!
"Наконец-то отвязался!" — сказал сам себе Самсонов и принялся опять за еду.
Но наесться всласть ему все-таки не пришлось. От входных дверей раздался знакомый ему голос:
— Ба, ба, ба! он и в самом деле тут. А я за него отдувайся!
Перед ним очутился бедуин, в сообществе двух других маскированных. Рыцарь наш едва успел отереть себе салфеткой рот и опустить забрало.
— Чего же ты, Петя, притворялся инвалидом? — продолжал Александр Шувалов. — А Юлиана Менгден мне проходу не дает: "Каин! где брат твой Авель?" — "Дома, говорю, — прикован, как Прометей, к скале-дивану". — "Неправда, говорит, — я сама с ним говорила. Отыщите мне его". А ты, глядь, и вправду тут. Ступай-ка, ступай, пока не совсем еще впал в немилость.
Разуверять теперь в своей личности не приходилось. Промычав что-то себе под нос вместо ответа, Самсонов бросил на стол салфетку и, слегка прихрамывая, точно нога y него еще не совсем в порядке, не спеша двинулся вон из галлереи.
VI. Маски снимаются
В танцовальном зале только-что кончилась опять пауза, и с хор полились заунывно-тягучие звуки «русской», без которой в те времена не обходился ни один бал. Простонародный танец давно уже, однако, не находил в высшем обществе прежнего сочувствие; пары собирались вяло; никому как-будто не хотелось начинать.
Тут в дверях появились рука об руку молодой боярин с молодой боярыней и показали пример другим. Что боярыня эта — цесаревна Елисавета, знали, надо думать, все присутствующие; что кавалер ее — Разумовский, догадывались, вероятно, очень многие. Общее внимание тотчас сосредоточилось на этой паре, и все на нее за любовались, даже те, что собрались было уже танцовать. Да и как, право, было не залюбоваться!