Герцог, чванливо фыркая, обвел окружающих игроков враждебно-вопрошающим взором. Никто из них не решился открыто принять сторону его молодого противника; но выражение их лиц не оставляло сомнение, что общие симпатии все-таки на стороне Шувалова.
— По статуту моего дома, г-н Шувалов, — произнес он сухо-деловым тоном, — за сим столом играют только на чистые деньги.
Петр Иванович весь побледнел и затрясся. Но самообладание y него все-таки достало еще на столько, чтобы ответить с должною сдержанностью:
— Деньги я в один момент добуду…
— Schön! Подождем еще один момент и два, и три момента, — великодушно согласился с усмешкой Бирон, уверенный, очевидно, что такой суммы легкомысленному камер-юнкеру цесаревны сейчас все равно не откуда будет взять.
Первые попытки Петра Ивановича в этом направлении, действительно, были безуспешны. Когда он, вместе с Лестоком, возвратился в большую гостиную и обратился к своему спутнику с просьбой — Бога ради его выручить, — тот напомнил ему свое неизменное правило — не издерживать на игру в один вечер более пяти червонцев.
— Впрочем, и без того, cher ami, я ни гроша не дал бы вам взаймы, — добавил он самым дружелюбным тоном: — не потому, чтобы не хотел вас выручить (о, я готов для вас на всякие моральные жертвы), а потому, что хочу сохранить с вами прежние добрые отношение; между должником и кредитором, будь они лучшими приетелями, отношение тотчас портятся; это — аксиома.
— Я забыл, доктор, что вы ведь не русский с душой нараспашку и всякий душевный порыв взвешиваете на весах блогоразумие! — с горечью проговорил Шувалов и подошел к столу, за которым играл его старший брат.
Но и тому не везло: на столе перед ним лежало всего несколько серебряных рублей, из которых один он ставил только-что на карту.
— Ваш брат тоже сидит на мели, — заметил Лесток. — Если вы уж непременно хотите отыграть своего человека, то есть здесь еще один русский, который скорее других войдет в ваше критическое положение…
— Вы про кого это говорите, доктор?
— Да про нашего премьера: y него ведь тоже натура широкая.
— Вот это верно!
И, уже не колеблясь, Петр Иванович завернул в хозяйский кабинет и подошел к Волынскому, беседовавшему еще там с австрийским посланником.
— Не возьмите во гнев, ваше высокопревосходительство, — начал он, — но я в таком безвыходном амбара…
Тот не дал ему договорить и поставил вопрос прямо:
— Вы проигрались?
— В пух и прах, и все на той же проклятой даме червей! Да дело для меня не в проигранных деньгах; Господь с ними…
— Так в чем же?
— В том, что проиграл я и дорогого мне человека…
— М-да, это уж совсем непростительно.
— Сознаю, ваше высокопревосходительство, и каюсь! Главное, что герцог имеет еще против него зуб и не-весть что с ним сотворит…
— Да это не тот ли молодчик, которого он хотел купить y вас тогда в манеже?
— Тот самый. Помогите, Артемий Петрович, отец родной!
— Это было бы безполезно: завтра вы его опять поставили бы на карту.
— Клянусь вам…
— Не клянитесь: грех взяли бы на душу. Выиграл его y вас, говорите вы, сам герцог?
— Нет, Салтыков; но герцог готов поставить уже против него полторы тысячи.
— Ого!
— Да Самсонову моему цены нет. Я завтра же верну вам всю сумму…
— Которую займете y ростовщика за безбожные проценты? Нет, мы сделаем это иначе. Из когтей герцога я беднягу вырву; но самим вам придется с ним уже распроститься. — Я сейчас вернусь, — предупредил Волынский маркиза Ботта направился через первую гостиную во вторую.
— В вашем банке, генерал, разыгрывается живой человек по имени Самсонов? — обратился он к банкомету.
— Да, ваше высокопревосходительство, — отвечал видимо удивленный Салтыков. — Но разыгрываю я его не от себя.
— Знаю; его вам проиграли, и теперь он в вашей кассе. Идет он в полутора тысячах?
— Точно так.
— Такой суммы y меня случайно с собой не имеется; но надеюсь, что я пользуюсь y вас кредитом?
— Еще бы! На всякую сумму.
— Блогодарю вас. Так я ставлю за него на даму полторы тысячи.
Светлейший хозяин молчал до сих пор с видом затаенной злобы. Сослаться на «статут» своего дома перед первым кабинет-министром ему было уже неудобно, тем более, что и некоторые из его сановных партнеров играли уже на мелок.
— А я ставлю столько же и один рубль, — обявил он, высокомерно приосанясь.
— Две тысячи, — по-прежнему не возвышая голоса, сказал Волынский.