— Что, Марта, зубы тебе все спать не дают? — спросила она ее участливо по-эстонски.
— Это ты, милая барышня? — плаксиво отозвалась Марта. — Где тут заснуть уж… Ох!
При этих словах она приподняла голову с изголовья. Одну щеку y нее, оказалось, так раздуло, что нос совсем свернуло в сторону. Лилли не могла удержаться от смеха.
— На кого ты похожа, Марта! Ну, ну, не сердись. Еслиб ты сама могла видеть себя в зеркале… Но после опухоли зубная боль, говорят, проходит.
— "Проходит"! — проворчала Марта, бережно прикрывая ладонью свою вздутую щеку. — Так дергает, так дергает, ой-ой!
— Ах, бедная! Я сама не знаю зубной боли, и никаких капель от зубов y меня нет… Но вот что: есть y меня кельнская вода; она, слышно, очень помогает. Сейчас принесу тебе…
— Не нужно, милая барышня, оставь. Знаю я эту кельнскую воду: все десны разест. С вечера я положила себе на щеку горячий мешечек, — вот этот самый; так сперва словно полегчало. Да за ночь, вишь, остыл…
— А что в нем такое? — полюбопытствовала Лилли, ощупывая небольшой пузатый мешечек. — Он будто песком набит.
— Нет, аржаной мукой с кухонною солью. Как нагреть его на горячей плите да потом приложить к щеке, так боль помаленьку и утихает.
— А что, Марта, в кухне, верно, ведь развели уже огонь под плитой? Схожу-ка я на кухню…
— Что ты, душечка, Господь с тобой! Да ты ведь и не одета…
— Одеться недолго.
— Так лучше же я сама…
— Нет, нет, Марта. Ты только хуже еще простудишься. Лежи себе, лежи; я мигом…
И, возвратясь в свою комнатку, Лилли живой рукой оделась, а затем, с ночником в одной руке, с мешечком в другой, целым рядом горниц и коридоров направилась к черной лестнице, чтобы спуститься в нижний этаж дворца, где была кухня. Вследствие раннего часа, весь дворец был погружен еще в сон и точно вымер. Там и сям только мерцали одиночные масляные лампы; но скудного света их было достаточно для того, чтобы показать Лилли всю безлюдность громадного здание, и от звука собственных шегов ей становилось жутко.
Вот опять совсем неосвещенная проходная комната…
"Бог ты мой! Кто это сидит там на диванчике?.."
Девочка остановилась с бьющимся сердцем и, приподняв в руке ночник, пристально вгляделась.
"Да это дежурный лакей! Устал тоже, бедняга, за ночь и клюет носом".
На цыпочках она прошмыгнула далее, чтобы не тревожить спящого.
Тут из боковой комнаты донесся к ней резкий картавый голос.
"Верно, опять кто-нибудь из прислуги; еще кого разбудит!"
Заглянула она и в эту комнату. Лампы там хотя и не было, но зато топилась большая кафельная печь, и пылавшие с треском растопки освещали ближайшие предметы своими яркими вспышками. Перед большой клеткой с попугаем стоял парень в косоворотке и засунутых в голенища шараварах, — должно-быть, истопник, который только-что затопил печь и со скуки, видно, рад был случаю подразнить глупую птицу.
— Ты что тут делаешь? — спросила, подходя, Лилли, стараясь придать своему голосу возможную строгость.
Парень оторопел.
— Да я ничего-с, барышня… Поговорил только малость с попугаем…
Но сам же попугай уличил его.
— Живодер! живодер! — полушопотом прокартавил он, вызывающе поглядывая из-под своего нарядного красного хохолка то на парня, то на барышню.
— Это ты его научил! — воскликнула Лилли. — Да ведь это никак тот самый, которого мадам Варленд готовит для герцога?
— Ну, и пущай услышит! — с явным уж озлоблением возразил истопник. — Живодер и есть: с родного батьки моего кошками шкуру содрал!
Лилли ахнула.
— И отец твой помер?
— Помирает; дай Бог до Рождества дотянуть.
— Это ужасно! Но, верно, старик твой шибко перед ним провинился?
— Знамо, не без того… Да вольнож было этим конюхам немецким хвалиться, что герцог их такой и сякой, чуть не помазанец божий. Ну, а батька мой, грешным делом, подвыпил, да спьяну и выложил им на чистоту всю истинную правду: что герцог их, мол, вовсе-то не знатного рода, а тоже из подлого люда. Ну, те и пойди, донеси самому, а он как распалился тут гневом…
Оправдываясь таким образом, басистый парень возвысил голос. Попугай в свою очередь, не желая отстать от него, издал пронзительный свист и провозгласил заученную от г-жи Варленд фразу:
— Hoch lebe Seine Durchlaucht! Hurra! hurra! hurra!