Дверь в спальню Варленд растворилась, и оттуда выглянула она сама в ночном чепце, в ночной кофте.
— Ты ли это, дитя мое? — удивилась она. — Как ты сюда попала, и кто это с тобой?
Лилли стала по-немецки же обяснять ей. Истопник, не выжидая конца обяснение, дал тягу. Впрочем, и сама Варленд не дослушала, а может-быть, со сна толком и не разобрала.
— И зачем было снимать мой платок с клетки? — перебила она девочку, зевая во весь рот.
— Сняла его нее…
— Ну, все равно; прикрой опять этого крикуна и ступай-ка тоже спать.
"Слава Богу!" — облегченно вздохнула про себя Лилли, когда голова почтенной дамы скрылась за дверью.
Подогрев целительный мешечек на плите в кухне, она отнесла его Марте и тогда уже улеглась сама в постель досыпать свой прерванный сон.
Когда она в обычный час проснулась, ее ночная прогулка представлялась ей как бы сновидением, и только когда на глаза ей попалась Марта с повязанной щекой, в памяти ее возстали все отдельные моменты прогулки. Первым побуждением ее было — открыться во всем Юлиане Менгден. Но когда она встретилась снова лицом к лицу с корректной до щепетильности, замороженной в придворном этикете, гоффрейлиной, — y нее духу на то не хватило.
Прошло несколько дней. О попугае говорили, но только как о сюрпризе для герцога.
"Попугай, верно, забыл уже то слово", — решила Лилли и совсем было успокоилась.
Подходило 13-ое ноября — день рождение герцога. Но накануне государыня вдруг прислала за принцессой, чтобы вместе с нею сделать репетицию.
— А ты что же, моя милая? — обернулась Анна Леопольдовна к Лилли, когда, в сопровождении Юлианы, выходила уже из комнаты.
— Мне нездоровится… — пролепетала девочка, чувствуя, как сама меняется в лице. — Позвольте мне, ваше высочество, остаться…
— Пустяки, пустяки! Попугай тебя рассеет. Идем.
Делать нечего, — пришлось итти.
Мадам Варленд с своим питомцем в клетке была уже в приемной перед внутренними аппартаментами императрицы. Клетка на всякий случай была накрыта зеленым тафтяным колпаком, чтобы попугай преждевременно не выболтал всей своей премудрости. Мимоходом кивнув его воспитательнице и стоявшему тут же придворному лакею, Анна Леопольдовна с своей маленькой свитой вошла к государыне; следом лакей внес клетку, а мадам Варленд замыкала шествие.
Кроме герцогини Бенигны, весь штат придворных приживальщиков и шутов обоего пола оказался также налицо. Никому, видно, не хотелось пропустить занимательной репетиции. После первых приветствий Анна иоанновна обратилась к г-же Варленд:
— Ну, мадам, начинай!
Та дернула за шнурок, и зеленый колпак раздвинулся. Окружающие вполголоса стали восхищаться пернатым красавцем.
— И как ведь на всех посматривает! — заметила сама государыня. — Точно понимает, что им любуются. Ну, что же, мадам?
Варленд, нагнувшись к клетке, шепнула что-то попугаю, и тот крикнул во всю мочь:
— Schön guten Morgen! Gut geschlafen? (Доброго утра! Хорошо ли спали?)
— Как четко ведь выговаривает! — одобрила опять Анна иоанновна. — Он y тебя и песни поет?
— Jawohl, Majestät, — отвечала Варленд и снова подсказала своему ученику что-то шопотом.
— "Freut euch des Lebens"! — засвистал он начало известной немецкой песни.
— Вторую строчку он тоже знает, — но не так еще твердо, извинилась учительница.
— До завтра, смотри, подучи его, — приказала императрица. — А поет тоже чисто, что свирель. Ну, еще что же?
— Hoch lebe… — можно было расслышать подсказывание мадам Варленд.
И послушный воспитанник не замедлил гаркнуть:
— Hoch lebe Seine Durchlaucht! Hurra! hurra! hurra!
Но, o, ужас! вслед затем он прокартавил полушопотом, однако, совершенно внятно:
— Живодер! живодер!
Можно себе представить, какое впечатление должно было произвести на всех такое публичное поруганье всесильного временщика, в присутствии не только его супруги, но и самой императрицы. Последняя, словно ушам своим не веря, молча повела кругом глазами. Но никто не смел поднять на нее глаз; все обмерли и потупились. Одна только герцогиня Бирон, плохо понимавшая по-русски, с недоумением вопросила:
— Aber was Неiss das: Schivadör? (Да что это значит: живодер?)
Тут Балакирев, питавший к герцогу курляндскому, как большинство русских, глубокую ненависть, не утерпел пояснить:
— Das Неisst: Schinder.
Герцогиня всплеснула руками:
— Ach, Herr Jesus!
Императрица же, сверкнув очами, указала Балакиреву на выход:
— Вон!
Теперь только ни в чем не повинная Варленд пришла в себя от своего оцепенение. Co слезами стала она клясться, что ей-Богу же не учила этому попугая.