Было то 4-го февраля, т.-е. за два дня до шутовской свадьбы. Прибыв под вечер на Слоновый двор с другими членами коммиссии на "генеральную репетицию", Волынский откомандировал состоявшего также в его распоряжении кадета Криницына в Академию Наук за секретарем ее, Васильем Кирилловичем Тредиаковским. Возвратился Криницын в самый разгар танцев и впопыхах подбежал к Волынскому,
— Ваше высокопревосходительство… ваше высокопревосходительство…
Тот нахмурил брови.
— Эко запыхался, торопыга! А Тредиаковского так и не привез?
— Привез… уф! Он сейчас будет жаловаться вам на меня… Не слушайте его…
— Да что y тебя вышло с ним?
— Я сказал ему, будто бы его вызывают в Кабинет ее величества…
— Это зачем?
— Да чтобы он не артачился ехать: нравом он очень уж амбиционный…
— Ну?
— А когда он тут по дороге заметил, что везут его вовсе не в Кабинет, то схватил меня за шиворот: "Ты куда везешь меня?" Да обозвал меня таким словом, что я не смею и выговорить…
— Ладно! дальше.
— Узнавши же от меня, что мы едем на Слоновый двор по требованию вашего высокопревосходительства, но для какой надобности — мне, дескать, не ведомо, — он стал чертыхаться и обещал принести на меня жалобу…
— Ладно, — повторил Артемий Петрович и обратился к показавшемуся в это время в дверях Василью Кирилловичу:
— Поди-ка-сь сюда, сударь мой, поди.
Пиита наш, в своем секретарском мундире, при шпаге и с треуголкой под мышкой, приблизился не без чувства собственного достоинства, но, при виде пылающого гневом взора первого кабинет-министра, невольно растерялся. Путаясь в словах, он стал обяснять, что вот этот самый юнец облыжно пригласил его в Кабинет ее величества и привел тем его, Тредиаковского, в великий страх, толь наипаче, что время уже позднее; что сел он с непутящим мальчишкой на извозца в великом трепетании…
На этом, однако, обяснение его было прервано Волынским.
— Да как ты смеешь называть моего посланца "непутящим мальчишкой"! Он исполнял только мое приказание, а понося его, ты отказываешь и мне в должном решпекте…
И неудовольствие свое Артемий Петрович подкрепил двумя звонкими пощечинами, которыми (как заявлял впоследствии сам Тредиаковский в своей челобитной) "правое ухо ему оглушил, а левый глаз подбил". Хотя ручная расправа высших с низшими была тогда не в такую уж редкость, тем не менее, для секретаря "де ла сиенс Академии", философа и стихотворца, такое обращение с ним в присутствии всех членов коммиссии и даже "подлых людей" было нестерпимо; почему он и при дальнейшем разговоре не выказывал требуемой субординации.
— Ну, а теперь к делу, — зоговорил снова Волынский. — В голове y тебя хоть и сумятица неразборная, да есть все-таки некий дар слагать вирши.
— Сподобился божественной Иппокрены, — пробурчал с некоторою уже гордостью Василий Кириллович, которому не могло не польстить признание за ним поэтического дара даже со стороны столь безпардонного государственного мужа.
— Ты это о чем? — спросил с недоумением Артемий Петрович, более сведущий в учениех западных политиков, чем в миѳологии.
— Сподобился я, говорю, того животворного ключа, что забил из-под копыта парнасского коня, именуемого Пегасом.
— Не при сей ли самой оказии тебя и пришибло конским копытом? Ну, да для дурацкой свадьбы, так и быть, можешь опять оседлать своего Пегаса.
— Так ли я уразумел ваше высокопревосходительство? Вам блогоугодно, чтобы я сочинил стихи для дурацкой свадьбы?
— Ну да; на то ты сюда и вызван.
— Прошу от сего меня уволить, понеже дурацкие шутки блогородному человеку непристойны!
— А злостные пасквили сочинять пристойно? Еще учить меня вздумал, что пристойно, что нет!
И в новом порыве раздражение Волынский (как выражено в той же челобитной злосчастного стихокропателя), "всячески браня, изволил вновь учинить битие по обеим щекам в три или четыре приема".
— Говорить с тобой, сквернавцем, я больше не стану, — сказал он. — Полковник Еропкин даст тебе краткую материю для твоих виршей. И чтобы на утрие, слышишь, оне были готовы!
При своем блогоговении перед Артемием Петровичем за его заботы о благе родного народа, Самсонов был тем более огорчен его дикой выходкой. Чудака-учителя своего ему было искренно жаль; тот хотя и отказался давать ему уроки с переходом его к главному недругу Бирона, но все-таки продолжал снабжать его книгами. На следующий день его огорчение и жалость получили еще новую пищу.