Глаза Лилли искали, однако, только представителей одной национальности — самоедов.
"Ну, конечно, это он, он! На целую ведь голову выше остальных, да и куда их красивей. Как-то он станет есть их национальные кушанья, приправленные, говорят, ворванью?"
Вот прислуживавшие столующим придворные лакеи поставили перед шестью самоедами и самоедками большую мису с какой-то похлебкой. Самсонов хлебнул ложку, хлебнул другую — и скорчил такую гадливую гримасу, что Лилли с трудом удержалась от громкого смеха.
"Но голодать же он не станет. Как-то он дальше поведет себя?»
А повел он себя очень практично: отнесся к сидевшим насупротив великорусским молодым мужикам и молодкам, и те охотно поделились с ним своим обильным обедом, состоявшим из щей с ватрушками и пряженцами, из жареной баранины с кашей и из оладьев, а потом угостили его еще и своими напитками: брогой и медом. С своей стороны Самсонов старался, видно, отплатить им забавными шуточками, потому что молодицы то-и-дело фыркали в рукав. Лилли даже досада взяла:
"Как им с ним весело! Хоть бы раз сюда глянул".
Вначале трапезующие стеснялись, должно быть, присутствие матушки-царицы и были заняты главным образом утолением голода и жажды, к концу же обеда, блогодаря хмельным напиткам, ободрились, и весь манеж загудел как улей.
Тут из боковой двери появился долговязый субект в "потешном" платье и в маске. С подобострастными поклонами в сторону императрицы, он подошел к новобрачной чете и принял торжественную позу.
— Кто это чучело? — шопотом спрашивали друг друга зрители на амфитеатре.
Некоторые же узнали его по журавлиной походке.
— Да это стихотвор де сиенсе Академии Тредиаковский!
— Но для чего он в маске?
— Свадьба маскарадная, так как же иначе?
— Нет, господа, лицо y него еще в синяках от тяжелой руки Волынского.
— Ч-ш-ш-ш! Дайте ж послушать, господа.
И среди всеобщого молчание раздался патетически-гробовой голос «стихотвора», ни мало не соответствовавший «гумористичному» содержанию его стихов:
Трудно себе представить, чтобы эта пошлая рубленная проза могла придтись по вкусу кому-либо из Царской Фамилии или придворных. Но государыня в своем блогодушном настроении милостиво захлопала, и весь Двор последовал ее примеру. Это было хоть некоторой наградой бедному автору за перенесенные им телесные и душевные страдание. Отвешивая на все стороны поклон за поклоном, он пятился назад бочком-бочком, пока не уперся в стену, и затем скрылся за тою же дверью.
Обед между тем пришел к концу. По знаку Волынского, многочисленною придворною прислугой посуда, столы и скамейки были живо убраны; под самым амфитеатром были поставлены для карликов-новобрачных два детских креслица, и на очищенной арене начались национальные танцы поезжан, выступавших последовательно при звуках "музыкалий" и песен каждой народности.
Такого разнообразного балета при русском Дворе никогда еще не было видано, и каждая народность поощрялась более или менее щедрыми хлопками. Так дошла очередь и до самоедов.
"Ай, Гриша, Гриша! как-то ты теперь вывернешься?" вздохнула про себя Лилли.
Вывернулся он, однако, опять на диво: выделывал сперва все то же, что и другие самоеды, подпрыгивал, приседал и кружился точно так же, только куда ловче и изящней. Когда же те окончили свой танец и, тяжело отдуваясь, отошли в сторону, он совершенно уже экспромтом пустился в русскую присядку, да так лихо, с таким прищелкиваньем пальцами, гиком и при свистом, что весь амфитеатр загремел от рукоплесканий и криков "браво!".