Взяв перо и бумагу, Волынский стал писать. Дописав, он вложил записку в конверт, запечатал и отдал Самсонову.
— В письме к фельдмаршалу я кстати помянул и о тебе, - сказал он: — лучшего покровителя тебе не найти; а так как обыска y него, наверно, не будет, то в доме его ты как y Христа за пазухой.
— Премного блогодарен, сударь! Но не во гнев спросить: чем я буду y него? таким же крепостным человеком?
— Пишу я ему, что сам бы дал тебе сейчас вольную, но что это тебе ни к чему бы не послужило: тебя все равно забрали бы в тайную канцелярию и — аминь! Так вот я передаю тебя на собственное его усмотрение: что он порешит с тобой, то и блого. Корыстолюбив он (что греха таить!), зело жаден к деньгам (у кого нет своей слабости!), но не криводушен и справедлив. Сам ты только служи ему так же честно, как мне, - и он тебя, верно, не обидит. Ну, а теперь простимся…
Когда тут Самсонов припал губами к протянутой ему руке, Артемий Петрович наклонился над ним и поцеловал его в голову.
— Дай Бог тебе всякого успеха, а меня не поминай лихом!
Это были последние слова, которые слышал в своей жизни Самсонов из уст великого патриота, заранее уже обреченного на позорную смерть.
VII. Скачка с препятствиеми
В настоящее еще время существует в самом близком соседстве от Невского проспекта Волынский переулок названный так при Анн иоанновне по ее первом министре. Проходит этот переулок, параллельно Невскому, от реки Мойки до большой Конюшенной, и все пространство по правую его сторону принадлежало некогда Артемию Петровичу Волынскому. Главное здание, в котором жил сам Волынский, выходило на Конюшенную; надворные же строение тянулись до самой Мойки; причем незанятые постройками промежутки вдоль переулка отделялись от него высоким досчатым забором. В заборе имелись две калитки; но перед каждой из них во дворе расхаживал часовой с ружьем; а по переулку взад и вперед разезжал конный жандарм. Таким образом, всякая попытка Самсонова перелезть через забор была бы, по всей вероятности, замечена часовыми, а жандарм не преминул бы тотчас нагнать беглеца. Приходилось пуститься на уловку — отвлечь внимание часовых и завладеть лошадью жандарма.
Взяв из поставца в столовой полный штоф тройной водки и чарку, Самсонов спустился во двор и направился к одной из калиток.
— Ты куда? — гаркнул на него часовой. — Назад!
— А ты, брать, знать, раскольник? — спросил Самсонов. — Вина не уважаешь?
— Да это y тебя нешто вино?
— Нет, молоко… от бешеной коровы. Артемий Петрович y нас душа-человек: видит, что с утра тут добрые люди под ружьем маются; как не подкрепить этаким молочком?
— Эй, Орешкин! — окликнул часовой своего товарища. — Подь-ка сюда.
Когда Самсонов налил первому полную чарку, тот перекрестился размашистым крестом; "Господи, блогослови!" и опорожнил чарку. Но тройная была, видно, очень уж забористая: он так и остался стоять с открытым ртом, как галченок.
— Подлинно от бешеной коровы… — промолвился он наконец. — Индо дух захватило.
— Эх ты! — презрительно заметил ему подошедший товарищ и, приняв от Самсонова свою чарку, привычным взмахом опрокинул ее в глотку, после чего только причмокнул и крякнул. — А знатное пойло! Ну-ка, миляга, еще на другую ножку.
— Да сколько вас всех-то тут будет? — спросил Самсонов.
— Опричь нас двоих, y задних ворот на речку еще двое, да конный стражник, жандар.
— Ну, вот. А потом один никак еще тут по переулку разезжает?
— Этот то зарок дал не пить.
— Что так?
— Крепко тоже хмелем зашибался; да после зароку капли в рот не берет. Лучше и не подходи, — изругает.
"Этот путь, стало быть, отрезан! — сказал себе Самсонов. — Через главное крыльцо на Конюшенную тоже не выбраться: в швейцарской — полицейский офицер, на крыльце — двое часовых, а на улице — конный стражник. Остается один выход — через задние ворота".
— Ну, что ж, — произнес он вслух: — коли так, то, пожалуй, угощу вас еще по второй.
Угостив того и другого, он пошел к задним воротам. Ворота были заперты; калитка в них плотно притворена. Приставленные здесь два караульных встретили Самсонова сперва не менее сурово, как и их товарищи во дворе, но излюбленный народный напиток сделал их также сговорчивее. Гарцовавший перед воротами жандарм равным образом не отказался от доброй чарки. Но Самсонов обявил, что за калитку к нему не выйдет: не приказано, мол, так и шагу туда не ступить.