Песня Зимы пугала и успокаивала одновременно.
Тихонов ходил по лагерю.
Ходил к озеру, провожая взглядом очередную стайку туристов, которую Лёшка, Длинный, Дурак или Наталья вели к Старшему Брату, и всё просил зиму не переставать петь. Ещё не время, повторял майор, ещё не время. Отпусти их. Но голос Тихонова, как и голос Зимы, год от года становился все слабее…Вот скрипнет промерзлый лежак, поглядят с забытой большой земли Люда и Пузырь, улыбаясь, и махая руками камере… а потом придет едкий, черный сон. Такая жизнь. Такие дела.
***
Тыквин устал говорить. Сегодняшняя смена его не на шутку вымотала. Вот так кажется, что привык, человек-де такой таракан, что и ядерная война не возьмет, а дышать до сих пор трудно, и руки мокрые, и, кажется, жар…
– А здесь кто-нибудь живет?
Самый любимый их вопрос, что ли…
– Нет, это, как я уже говорил ранее, это старый лагерь, здесь жили первые работники «Царства». Затем кто-то вернулся на материк, а кто-то перебрался ближе к вышке и гостинице, и там был основан новый лагерь.
– А вы давно здесь работаете?
– С две тысячи пятнадцатого.
Вокруг была серая снежная рябь. Куда не глянь – белое. Опасно хрустящая под ногами холодная пустыня. За те несколько секунд, что прошли с первого до второго вопроса, Леша успел вспомнить, как из старого лагеря четыре месяца назад пришел голодный белый медведь…
– А кто жил в этом доме?
Старый лагерь – это восемь брошенных, дырявых домиков, будто служащих декорациями к какому-нибудь полярному технотриллеру восьмидесятых. Здесь никогда не горит электрический свет, нет тепла, ничего нет.
– Здесь…
Один из туристов, молодой парень с голубыми, кажется, глазами, вошел в дом Тихонова. Копался в вещах, открывал шкафчики, рассматривал, пригнувшись, газовую плиту. Поскрипел кроватью, огляделся еще раз и, кажется, успокоившись, начал задавать вопросы.
– Пятнадцать… нет, семнадцать лет назад… это был лагерь полярников, – Леша немного задумался, вспоминая. – Здесь проводили наблюдения за фауной, если я правильно помню. В доме, в котором мы сейчас находимся, – Леша стоял в дверном проеме, не входил. Он никогда сюда не входил. Никто, кроме чаек-туристов, не входил сюда по негласной договоренности.
– Здесь жил майор Тихонов, он был… ну, скажем, что-то вроде местного шерифа, выписанный с большой земли милиционер… Полицейский. Это не очень хорошая история…
– Что за история? – спросил турист, крутя в руках портсигар, который нашел под кроватью. Леша этой вещицы никогда раньше не видел.
Черт, нужно было сказать, что уехал майор – уехал, и всё.
– Он умер. Прямо на этой кровати. Замерз. Уснул, и не проснулся. Дело было лет десять назад.
Турист встал и оглянулся на скрипучую кровать. Потом посмотрел на Лешу.
– Серьёзно?
– Да, причина смерти, как я уже сказал – обморожение. Тихонов был одним из местных старожилов, работал с конца девяностых. У него…
Тыквин хотел сказать «случилась личная трагедия», но осадил себя.
– … даже орден был!
Прозвучало глупо.
– И что, просто взял вот, и замерз? Пил, небось?
– Мне это неизвестно.
– Понятно.
Леша вдруг почувствовал себя еще более мерзко. История майора, передаваемая вместе с фляжкой спирта на собраниях парковских, трогала его, кажется даже по-настоящему, и только теперь он понял, что Тихонов тоже стал частью экскурсии, превратился в автоматический набор фраз… местный фольклор, черт возьми… Ведь Леша мог, мог ведь вообще ничего не говорить, но мозг был настроен на «рассказать клиенту интересные подробности».
– А можно я это возьму? – спросил турист. – Как сувенир? Вы не против?
– Да, конечно, – Леша не совсем не понял, о чем речь, и развернулся к туристу спиной. – Пойдемте. Нам нужно ехать.
Конец