Вдруг резко похолодало, будто на них дохнуло ветром с покрытых снегом гор; едва слышный, но яростный вой донёсся со ступеней храма. Тени сгустились; теперь над телом эмира словно клубилось дьявольское, нечистое варево. Аррен почудился хохот и тихий шёпот — холодными змеями ей втекало в уши такое, чего она предпочла бы никогда не слышать. Это было не то ощущение гнетущей силы, что раньше; о нет. Здесь была сладостная гниль разложения, трупная мерзость падали.
Вязкие, смоляные тени просачивались в тело Джаншаха; так нечистоты стекают вниз по канавам; и вот его глаза открылись.
Но его глаза уже не были глазами человека; в них горели странные, фиолетовые огни. Он поднялся рывком, словно тряпичная кукла. Аррен на миг даже показалось, будто стоит он не сам — будто его держали за шкирку те, густые чёрные тени…
— Шшшш… — странное, змеиное шипение сорвалось с губ эмира.
Возможно, он пытался что-то сказать — но это не было человеческой речью. На скулах его заиграли желваки, и вдруг он выскалился — дико, радостно, как зверь, и засмеялся. Ничего человеческого в этом смехе не было.
А затем стало происходить нечто ещё более страшное.
Тело эмира стало усыхать, оно стало жёлтым, точно пергаментная бумага, а потом покрылось расползающимися, сизоватыми трупными пятнами. Кожа на щеках впала, губы обтянули белые зубы, волосы клочьями опадали на плечи. И только глаза оставались жутко, неправдоподобно живыми — громадные белёсые яблоки в глубоко запавших глазницах.
Джаншах завыл — завыл, как умирающее животное, крутанулся на месте и протянул руку — к одному из своих солдат. Тот подпрыгнул, как ужаленный — и, быстрее, чем кто-либо успел понять что произошло, упал. Взгляд Аррен невольно обратился к воину — и она в ужасе отшатнулась: он умирал. Умирал страшно, покрываясь язвами, загнивая, разлагаясь на глазах.
А эмир напротив, воспрял — на его щеках появился румянец, кожа на миг разгладилась и посветлела. А лишь на крохотное мгновение — а затем всё вновь вернулось на круги своя. Наряд болтался на эмире, как на вешалке; он стал похожим на живой скелет, обтянутый мумифицировавшейся кожей.
Аррен навсегда запомнила его глаза — полные невыразимой боли и страдания.
Он посмотрел прямо на неё и шепнул:
— Убейте меня.
А затем указал пальцем на келарденку.
И тогда между ней и живым трупом встал Харат.
Никто не заметил, как он это сделал — он словно всегда стоял там.
Харат протянул открытую руку и легонько коснулся ею чего-то невидимого — будто толкнул воздух.
И на груди эмира появился знак.
Аррен глядела и не верила своим глазам. Знак огненной ладони явственно проступил на его кольчуге; запахло горящей плотью. Эмир пошатнулся и упал; и в тот же миг густым, вязким киселём из него вырвались на свободу тени. Они сгустились противоестественным варевом над головой Харата; девочка видела оскаленные головы, когтистые руки, длинные языки.
Волшебник стоял молча, спокойно скрестив руки на груди; и тени, взвыв в бессильной ярости, исчезли.
И в тот же миг будто что-то лопнуло в мироздании: зазвенела до предела натянутая струна, и город на мгновение стал просто городом, а храм — просто развалинами.
Харат опустился перед Джаншахом на колени.
— Они были так голодны, — тихо сказал эмир. — Так ужасно голодны.
Его глаза остановились, и черты разгладились; плоть снова вернулась на лицо эмира, и казалось, будто он просто спит. Спит — в огромной красной луже.
Харат закрыл ему глаза.
— Его губы и язык до самого конца принадлежали Льву, — сказал он. — Это и спасло его — позволило ему умереть.
— Великий Лев! — сказал Фошвард. — Я никогда бы не поверил, если бы не увидел. Ты видел, Кел?
Келлар пождал плечами:
— Я видел, как эмир обезумел; видел, как у солдата случился эпилептический припадок. Сдаётся мне, мой дорогой Фош, ты видело нечто иное? В любом случае, опасности не было: я бы прикончил взбесившегося эмира одним ударом клинка.
Все в изумлении обернулись к солдату: и впрямь, он был жив! Только глаза его закатились, и он судорожно дышал, будто пробежал всю пустыню от Тартааша до развалин без остановки. Язвы сошли с его лица, и ничто не говорило о колдовской болезни.
Фош лишь покачал головой:
— Келлар, приятель — ты просто не видел того, что видели мы.
Старьёвщик пожал плечами, а Харат улыбнулся штурману:
— Не торопись с выводами, друг мой. Келлар и впрямь мог бы убить эмира — именно потому, что не видел вселившихся в него бесов.