Мне казалось, что я сплю – не может это быть по правде! Лариса никогда так со мной не говорила! У меня задрожали губы; от обиды я даже не могла заговорить. Лариса отвернулась и выругалась. Снова посмотрела на меня, произнесла мягче:
- Прости, что я тебе это говорю, но ты должна осознать правду.
- Правду?! – зарыдала я.
- Да, правду. Кроме меня тебе никто её не скажет. И я бы не говорила, да не хочу, чтобы ты потом всю жизнь страдала, упустив настоящую любовь. Её можно разбить, Анжел, - сдавленно произнесла подруга. – Не поступай так с любовью.
Её губы болезненно скривились, лицо сильно побледнело. Сказанные ею жестокие слова жгли меня раскалённой лавой. Первый шок отступил – меня захлестнуло негодование. Сжав кулаки, я закричала:
- Ты думаешь, я не знаю, что любовь можно разбить?! Артём разбил мою, так что не надо мне…
- А теперь ты мстишь всем мужикам в лице Проскурина! – глаза у Ларисы сделались как два кинжала, но меня это не остановило.
- Мщу? Я ему не мщу! Я никогда не искала его любви!
- Не искала, но нашла – и теперь не хочешь выпускать из когтей, пока не располосуешь ему всё сердце. Так? – в её голосе был уже не холод, а вымораживающий всё живое мороз.
Дрожа, обхватила себя за плечи, напрасно пытаясь согреться. Снова покатились слёзы – они холодили щёки, и я вытерла их, но они потекли снова.
- Не так, - заплакала я.
Тонкие брови Ларисы свелись на переносице в болезненном движении.
- Не он причинял тебе боль - не ему тебе мстить, - твёрдо сказала она. – Или прими его любовь – или откажись от неё. Ты не имеешь права держать его на коротком поводке.
- Я не…
- Держишь, - повысила голос Лариса. – Выбирай. Хватит сидеть между двумя стульями.
- Тебе ведь плевать на мужчин, - обвиняюще воскликнула я, всхлипывая. – Ты сама постоянно используешь их!
- Я не бью людям сердца, - медленно произнесла Лариса своим особенным голосом – тем, который указывал на то, что предохранители дают осечку.
Я испуганно сжалась. Лариса произнесла, как робот:
- Все мои мужчины знают на что идут и каждый получает что-то взамен.
Я больше не смела продолжать этот спор. Отвела взгляд и пообещала:
- Я… подумаю.
- Подумай, - холодно уронила Лариса, отворачиваясь от меня.
Кошмарный разговор с подругой произвёл на меня очень тяжёлое впечатление. Я проплакала весь остаток дня: слёзы вдруг поднимались к векам и начинали капать, как талая вода с сосулек. Я не могла отмахнуться от упрёков Ларисы. Моя совесть признала меня виновной. Внутренний судья – осудил. Разум – не одобрил. Сердце – оно просто болело, не только морально, но и физически. Я налакалась валерьянки, как кошка, и только тогда оно перестало так давить.
Под вечер позвонил Проскурин, но ни о каких романтических беседах и речи не шло: слушая резкие, отрывистые фразы о том, что в реабилитационном центре "Три сестры" под Москвой образовалось бесплатное место для Ларисы, я закусила губу. Он по-прежнему показывал себя прекрасным человеком, а я… рвала его прекрасное сердце на части. Я не произнесла ни слова, ограничившись "Угу", потому что беззвучно рыдала: если б я расцепила зубы, истерика обрушилась бы на него.
Однако Евгений Харитонович, похоже, расценил моё молчание как нежелание с ним разговаривать: его тон похолодел, он сухо договорил и отключился, а я… проплакала два часа. В конце этих двух часов решение было принято: я больше не должна была общаться со своим бывшим начальником. Не должна звонить ему, ходить с ним на выставки, просить об услугах. Не должна принимать его доброту. Из этого вытекало, что и на работу в "Вашу мечту" я вернуться не смогу - не должна. Не имею права. Потому что такое золотое сердце надо беречь – оно заслуживает лучшего, чем… я.
Тело снова затряслось в рыданиях. Я его недостойна! Ему нужна женщина, которая будет любить его всем сердцем, а что у меня – угли вместо сердца. Угли, которые то вспыхивают, то гаснут; которые я даже раздувать боюсь из боязни снова обжечься. И я ничего не могла поделать с этим страхом – старалась, но он оказывался сильнее меня. Я знала, что могла бы переломить внутренние сомнения и колебания – вручить ему себя, как цыплёнка на блюде, как ту вишню на торте. Но внутри я осталась бы всё той же – надломленной, потерявшей веру в мужчин. Разве это не причиняло бы ему боль?
- Причиняло, - всхлипнула я.
Он просил меня о доверии, тогда, в машине, а я… неспособна была его дать. Как к другу – да, оно целиком и полностью было его, но как мужчине, как своему мужчине – нет. Стоило бы мне увидеть рядом с ним женщину, и я бы покоя не знала гадая спит он с ней или нет? А самое главное, его слова бы ничего не изменили, не усмирили подозрений: я всё равно боялась бы тайных измен – не с этой, так со следующей. Это было ненормально, это было неправильно, но какой смысл себе лгать? Так я чувствовала в глубине души.