Например, сотрудника, который проводил тренинг у меня и двух других новичков – сразу нас до работы не допустили - уволили после того, как он нелицеприятно высказался о том, что агент из меня – никудышний и лучше б я стала домохозяйкой. Коллеги шептались, что он провёл какую-то махинацию, и шеф вывел его на чистую воду. Сплетен я не слушала, но увольнению его обрадовалась – мало того, что он считал меня безголовой курицей, так ещё и приставал. Моё сердитое восклицание о том, что у меня есть любимый человек наглеца не смутило, а вот строгое замечание проходившего мимо босса – весьма. Почему-то сейчас то увольнение увиделось в совершенно другом свете – как если бы Проскурин поступил так… заботясь обо мне?
И таких моментов насобиралось немало: мелочей и важных, существенных улучшений, принятых боссом для блага сотрудников. Я проходила тренинг, курсы, затем меня сопровождал опытный агент, уча на практике всем тонкостям дела, корректируя, шлифуя, направляя, а я восхищалась какие чудесные порядки в этой замечательной компании! К моим ошибкам относились снисходительно, часто шли навстречу, когда я обращалась с каким-то предложением или просьбой. Он шёл.
- Почему я раньше никогда не замечала этого? – прошептала изумлённо.
Потому что принимала как данность. А ещё – потому что этими благами пользовалась не я одна. Босс никогда не выделял меня, не возводил до положения любимицы, держался ровно, не давая поводов для сплетен. Шутил – но разве со мной одной он шутил?
- Это самообман… - закусила я губу, останавливаясь и топая босой ногой: сна не было ни в одном глазу, а лежать было пыткой, поэтому я вылезла из-из под одеяла и бегала по комнате взад-вперёд. – Это всё Лариса виновата! Из-за её слов, что Проскурин меня любит мне мерещится непонятно что!
"Тогда почему его поведение настолько изменилось после того, как Артём тебя бросил?" – прошептал внутренний голос.
- Оно… не менялось, - мой собственный голос подкосился, потому что я знала, что это неправда.
Разум отстранённо принялся перечислять: "Вспомни как он тебя обнимал в машине, когда ты плакала. Вспомни как настаивал, когда вы сидели в ресторане, чтобы ты ела хотя бы в обед. Вспомни, как он примчался к тебя на выручку в тот ужасный вечер. Как прижимал к груди. Как привёз к себе. Как не отпустил домой…"
- Замолчи! – вне себя закричала я. Простонала: – Замолчи.
Раздался быстрый топот; в дверь ворвался встревоженный Димка. Щёлкнул выключателем – комнату залил яркий свет, заставив нас обоих сощуриться.
- Что случилось?!
- Прости, - я поглядела на его сонный, взъерошенный вид и нервно рассмеялась.
- Очень смешно! – нахмурился он. – Тебе что, кошмар приснился?
- Угу, - пробормотала я, пряча глаза. – Извини.
Он вздохнул и ушёл досыпать. А я подошла к окну и долго смотрела на начинающее светлеть небо. Мне как никогда стало ясно, что Евгений Харитонович ко мне неравнодушен. Я признала это. И, признав, дала мощную подпитку своему ростку любви, от вечерней встречи вымахавшему в целый куст! А сейчас куст быстро превращался в дерево. И я одновременно боялась этого – и радовалась. Я не знала что мне делать со своим оглушающим открытием – но сознавала, что делать что-то придётся.
Всю среду, бегая по городу, я ковырялась в душе в попытках разобраться в себе, проанализировать крутящуюся во мне, как в огромном котле, мешанину чувств и выудить из неё ответы на вопросы: "Люблю ли я Евгения Харитоновича?" и "Любит ли меня он?" Положительного ответа ни на один из них я дать не смогла и всё равно спрашивала снова и снова.
Семью и подруг смысла спрашивать не было - мне было известно их отношение к Проскурину. Будь их воля – они бы завтра выдали меня за него – все, кроме бабушки и Даши. Те ещё сомневались: бабушка не могла простить ему блондинку на каблуках, а Дашу коробил возраст. И однако, скажи я им, что выхожу за него замуж, они тоже поддержали бы меня. После того, что Евгений Харитонович сделал для Ларисы, в их глазах он стал чуть ли не святым! Если и не святым, то превосходным человеком, с которым я, конечно же, буду счастлива! Как же иначе?
Мне бы их уверенность! Но уверенности не было, а были сомнения – и две борящиеся стороны меня: зеленеющая и чёрная. Росток тянулся изо всех своих силёнок к свету – и тянул меня к этому мужчине, но покрытая сажей и пеплом пустыня, так ничем и не заросшая, противилась, отказываясь пускать чужака на свои тёмные, поруганные Артёмом просторы. А я металась между ними, пытаясь связать, объединить, примирить…