Я неуверенно улыбнулась. Из груди вырвался прерывистый то ли вздох, то ли выдох, выпуская давившее изнутри напряжение. Похоже, неудачный опыт с Голубевой всё-таки сформировал негативное отношение к носителям профессии. Услышав этот вздох, психотерапевт тоже улыбнулся: должно быть к нему часто приходили испуганные до потери сознания бедолаги.
- Извините за опоздание, - взяла я себя в руки. – Анжелика.
- Приятно познакомиться, Анжелика. Я - Валентин Андреевич. Прошу, - гостеприимно указал он на второе кресло.
Слегка расслабившись, я опустилась в него, радуясь, что ни манерами, ни обращением этот человек на Голубеву не похож – я очень опасалась опять нарваться на лже-психолога. Валентин Андреевич Кропоткин оказался жизнелюбивым весельчаком: вместо пыточной, в которую я шла себя истязать, я попала в комнату смеха. Даже самые сложные, болезненные темы он умел затронуть так, чтобы не появлялось чувства, будто в сердце вонзили нож. Кропоткин не шёл напролом, ломясь в сокровенные и окровавленные глубины человеческой души, как медведь сквозь чащу - вместо этого умело тянул за разные ниточки, раскручивая запутанный клубок противоречий и комплексов.
Однако стоило ему заметить, что мне становится слишком тяжело говорить на поднятую тему – и он отступал. Менял предмет разговора, развлекал шутками, отвлекая, а потом подкрадывался с незащищённых флангов или с тыла и снова скрёбся в потаённое местечко, как мышка. Мышка, которая прогрызает стены! С первых же минут стало очевидно, что я – в руках настоящего профессионала, у которого могу просить помощи и который мне её окажет. Помогать людям было призванием этого замечательного человека: он лечил души, как врач лечит плоть.
Этот психотерапевт не стал спрашивать у меня в чём проблема; он как-то легко и ненавязчиво завёл беседу, и я сама не заметила, как начала ему рассказывать перипетии отношений с Евгением Харитоновичем – всё то, чем категорически не желала делиться с Голубевой! Она воспринималась чужим, равнодушным человеком – он, наоборот, тем, кто поймёт, утешит, направит…
Кропоткин слушал с серьёзным видом, в котором не было ничего фальшивого, лицемерного, наигранного: он не демонстрировал сочувствие – он его испытывал. Слова рвались из меня, подгоняли друг друга, но долго говорить о Проскурине он мне не дал - зацепившись за имя Артёма, направил меня по этой стезе и больше с неё не отпускал.
Валентин Андреевич стал первым человеком, который вошёл в мою пустыню, и она его пустила, видимо понимая – этот человек не причинит вреда. Зайдя в пугающе-чёрное пространство, замер, слушая о чём оно стонет – о чём стонет моё сердце. Слушал, не нанося новых ран ни взглядом, ни словом; а я всё жаловалась и плакала. Когда же слёзы поиссякли и стоны поутихли, волшебник начал касаться пепла: брал его в руки нежно, как золотой песок и пересыпал из рук в руки.
Даже такие нежные, лёгкие прикосновения наносили боль. Пустыня въярилась, вздымая пепел в воздух, забрасывая его чужаку в глаза… Он пробовал петь ей песни, но она не желала слушать – не желала ничего слышать. Когда мужчина вышел из глубин моей души, я почувствовала себя настолько опустошённой, что просто закрыла глаза руками и так сидела, потеряв счёт времени. Меня тихонько погладили по плечу.
- Всё наладится, - пообещал мне волшебник. Его голос звучал очень устало.
Я молчала, не отрывая рук от лица, не желая возвращаться в этот мир, когда вся внутренность моего душевного мира валяется обнажённая, поруганная, попранная… Не Кропоткиным – Артёмом.
- Я помогу всё наладить, обещаю.
- Я не верю, что смогу когда-либо излечиться от полученной раны, - бесцветно выдавила я. Каждое слово резало горло, будто осколками – и терзало уши. – Я не верю, что когда-либо смогу быть счастлива.
Валентин Андреевич помолчал, не снимая руку с моего плеча.
- Вы сможете, если захотите, Анжелика. Если будете работать над тем, чтобы быть счастливой.
У меня потекли слёзы, я разрыдалась.
- Простите! – вскочила, уходя от прикосновения; суматошно начала искать в сумке носовой платок.
- Возьмите, - протянул мне его Копоткин. Посмотрел как я вытираю слёзы и борюсь с собой, чтобы обрести хотя бы поверхностное спокойствие и сказал: - Вам предстоит большой путь. Если вы захотите, часть его мы можем пройти вместе.
Я знала, что захочу. Как бы больно мне сейчас ни было, я знала, что я должна, просто должна пройти этот путь, чтобы выздороветь – чтобы мой росток выжил. И чтобы пустыня моего сердца снова зацвела. Я хотела этого и готова была платить за помощь.