- За вас! - воскликнула, вспомнив по какому поводу я здесь. - С днём рождения!
Мы чокнулись, звякнул хрусталь; он отпил из бокала, глядя на меня, я тоже сделала глоток. В меру терпкое, с фруктовой ноткой и лёгкой, освежающей кислинкой, вино отлично подходило к красному мясу.
- Чудесный букет, - прикрыв глаза, я наслаждалась ароматом, таким летним, таким...
Подняла ресницы - и встретилась взглядом с серыми глазами напротив; они гипнотизировали. Я застыла под этим взглядом как кролик перед удавом, чувствуя как ускоряется сердце.
- Хочешь узнать откуда у меня эти деньги? - с хрипотцей спросил Проскурин, откидываясь на спинку стула.
- Я не... - начала я, собираясь отказаться, несмотря на то, что узнать очень хотелось! Но это было неприлично - совать нос в чужие финансы.
Бывший начальник не дал договорить.
- От продажи завода.
- Завода? - потрясённо переспросила я. У него был завод?!
- Часть денег вложена в недвижимость, часть - в акциях, остальное - в бизнесе.
- Но почему вы его продали? Он не был прибыльным?
- Был, - лицо мужчины стало пугающе жёстким. - Я его продал потому, что... - он выдохнул сквозь стиснутые зубы, - не мог им больше заниматься.
Сотня вопросов рвалась с языка, но я не осмеливалась задать ни одного – черты Евгения Харитоновича застыли в каменной маске; он так сжал зубы, что я испугалась. Минуты текли в молчании; я отложила вилку - аппетит пропал. Проскурин взял кусок хлеба, скатал из него комочек и принялся крутить в пальцах.
- Мой дедушка, Иван Дмитриевич, был потрясающим человеком - верным Родине до мозга костей. Вернулся в сорок пятом весь в медалях, героем Советского союза, но военную карьеру строить не стал - считал, что надо развивать экономику. Он до войны успел отучиться на инженера-технолога, поэтому пошёл в промышленность. За заслуги перед Отечеством, за ум и преданность его вскоре назначили директором - им он оставался 35 лет. Под его руководством предприятие превратилось в одно из лучших в Союзе.
Я слушала, затаив дыхание: никогда прежде Евгений Харитонович не рассказывал о своей семье! Мужчина смотрел на хлебный шарик, но его, казалось, не замечал.
- Мой отец пошёл по стопам деда, став следующим директором. Не по протекции, - хмуро усмехнулся Проскурин, кинув на меня взгляд, - заслуженно: он впахивал, как вол, жил своей работой. Дед со спокойной душой ушёл на пенсию, зная, что сын радеет о заводе так же, как он сам.
Мужчина замолчал, углубившись в воспоминания. Я с нетерпением ждала продолжения. Наконец, Проскурин поднял голову.
- Когда в девяностом началась приватизация государственной собственности и элиты начали отхватывать куски пожирней, отец приватизировал завод на себя: он предугадал дальнейшее развитие событий, был уверен, что Союз развалится и не мог позволить вместе с Союзом развалиться делу всей своей жизни и жизни отца. С дедом они тогда поссорились до полного разрыва. Дед был убеждённым социалистом: владеть заводом, стать прогнившим капиталистом, эксплуатировать чужой труд - да ты что?!
Проскурин так верно изобразил грозные интонации Ивана Дмитриевича, что я не смогла подавить улыбку. Он глянул на меня и тоже улыбнулся, но улыбка быстро погасла. Встав, Евгений Харитонович отошёл к окну.
- Они полгода не разговаривали, пока дед не признал, что отец был прав и не приватизируй он завод - предприятие бы развалилось. Тогда всё рушилось, как карточный домик, фабрики закрывались, сырья не было, материалов не было, денег не было... А были люди, которым надо было на что-то жить.
Я смотрела на его спину, слушала глухой голос и мучилась укорами совести за то, что подумала, что он вор.
- Отец вытащил завод на себе, угробив столько здоровья, что... - Проскурин глубоко вздохнул. - Он дневал и ночевал там. Мне тогда было шестнадцать. После школы я ездил на завод и работал, помогал чем мог. Дед присоединился, когда прозрел, однако первые полгода отец боролся один. Потом стало полегче: они смогли реорганизовать производство, найти спонсоров, сбыт. Завод они удержали на плаву, но какой ценой...
Сунув руки в карманы, Проскурин замолчал. Я встала, не в силах дольше оставаться на месте, приблизилась, замерла в нескольких шагах. Мужчина обернулся; глянул на меня потемневшими глазами – и я содрогнулась: они были полны застарелой боли.
- Мы жили в этом доме, - кивнул он на сталинский дом напротив. - У деда с бабушкой была трёхкомнатная квартира и отцу дали на той же лестничной площадке.
Сделав два шага, я встала рядом и посмотрела на здание. Евгений Харитонович смотрел на него не отрываясь, с виду бесстрастный, но по ощущениям - как натянутая тетива!