- Отца с матерью убили. Из-за завода. Он стал слишком лакомой приманкой.
Я в шоке уставилась на Проскурина, коротко и хрипло выдавливавшего слова.
- Я должен был поехать с ними в тот день, - признался он с таким отчаянием, что у меня внутри всё перевернулось от невыразимого сочувствия. - А остался с другом...
Евгений Харитонович прикрыл глаза рукой. Я коснулась его плеча, не зная что сказать, как утешить. Проскурин резко развернулся и вышел. Я дёрнулась было за ним и бессильно остановилась: он хотел побыть один. Забегала по кухне, испытывая острую потребность чем-то помочь. Но что я могла? Ничего. Никаким словам не исправить прошлого.
Снова подошла к окнам, взглянула на сталинку. Видимо, Евгений Харитонович не смог жить в старой квартире, продал её... и купил напротив. "Он не может забыть" - пронзило меня понимание. Мне поплохело, когда я представила, что каждое утро и каждый вечер он стоит здесь и смотрит на место, где был счастлив – и любой взгляд из окна напоминает ему об утрате.
- Господи! - прошептала я.
- Извини, - послышалось сзади.
Я повернулась: мой бывший начальник стоял в дверях, скрестив руки на груди и пряча свои чувства за защитной позой и маской бесстрастности.
- Это вы меня простите, пожалуйста, - голос сел.
Закусив губу, опустила голову; глаза наполнились слезами: это ведь мои сомнения в его честности растревожили Евгению Харитоновичу сердце.
- Не самый приятный рассказ, - хмыкнул Проскурин, - но я хотел, чтобы ты знала.
За этими словами мне слышалось: "Чтобы не сомневалась во мне".
- Простите, - снова повторила дрогнувшим голосом, чувствуя себя бессердечным созданием. Ещё и неблагодарным: что бы мне не поверить ему сразу?! Он же сказал, что не вор! Разве я не знаю, что мой бывший начальник - честный человек? - Мне так жаль!
Губы Проскурина дёрнулись; он поджал их.
- Мне не следовало говорить об этом сегодня.
- Почему?
- Ты так толком и не поела, - глянул он на недоеденное мясо.
Я тоже оглядела накрытый стол и тихо сказала:
- Было очень вкусно.
- Отвезти тебя домой? - спросил Проскурин таким тоном, будто ожидал, что я немедленно соглашусь.
- А как же торт? – растерянно пробормотала я.
- А ты его хочешь? - слегка удивился мужчина. - Я думал своим рассказом отбил тебе аппетит.
Я отвела глаза – аппетита я и правда лишилась. Мы помолчали. Я собралась было прощаться, как он спросил:
- Не хочешь прогуляться?
Прогуляться я хотела, и очень. Мы вышли на улицу, и я порадовалась, что мы ушли - в этой квартире, какой бы роскошной она ни была, стояло застарелое поле горечи и душевных страданий. После неё выйти на воздух ощущалось как вырваться из душного колодца! Мы молча направились к центру. Мысли полнились услышанным; мне было так жаль бедного мальчика, оставшегося без родителей!
- Прости, что огорчил, - негромко извинился Евгений Харитонович.
- Нет... да, - выдохнула, покачав головой. - Это даже слушать больно, а вы - пережили!
Каменная маска, как опущенное забрало, легла на черты мужчины.
- Но хотя бы с вами остался дедушка... - я надеялась, что герой, прошедший всю войну, помог внуку пережить тот кошмарный период.
- Дед умер спустя неделю от сердечного приступа. Бабушка не пережила утраты и через два дня отправилась вслед за ним.
Я ахнула, испуганно прижав руку ко рту. И он говорил об этом так скупо, так сдержанно!
- Как же вы жили?! - вскричала, обретя голос. - Это же ужасно!
Слёзы водопадом хлынули из глаз - я поставила себя на его место - что, если бы я, если со мной?.. Меня обняли, прошептали на ухо:
- Тише, тише. Всё в прошлом.
Но я, плача, замотала головой – нет, не в прошлом! Иначе почему он продолжает жить в этой квартире?
- Прости, - прошептал Проскурин мне в волосы. Его грудь приподнялась и опустилась.
- Как же вы жили? - повторила я, всхлипнув. - Вам же было всего шестнадцать?!
- Нет, это произошло позднее - в июне 99-го. Мне было 25. Как? А я не жил, - сквозь зубы процедил он. Объятия стали почти болезненными. - Я... эмоционально выключился - делал, что надо, двигался на автомате. Я бы покончил с собой - ты не представляешь как мне этого хотелось: я только об этом и думал, представлял разные способы, но надо было организовывать... - его мышцы напряглись; мужчина через силу продолжил: - похороны... вести дела на заводе...
Слова лились скороговоркой, то замирая, то ускоряя свой бег.
- Завод... Я на нём работал с шестнадцати, отец меня во всё посвящал, готовил преемника. В последний год я работал за него – он подорвал здоровье и постоянно болел. Но когда его не стало, я просто не смог продолжать... Я возненавидел эти стены, эти станки, этих людей - всё, что было с связано с заводом, ведь это из-за него они погибли! – низкий рык отозвался вибрацией в груди.