- Если вы проиграете, то будете должны мне желание, - повторила я - пусть сознаёт на что идёт!
- Я не проиграю, - с уверенностью отозвался Проскурин. - Перед Жориными сластями ты не устоишь. А если устоишь перед сластями, то его настойчивость сметёт весь твой настрой на пост, как ураган - былинку. Во всяком случае, мой смёл - а я сладкое вообще не ем.
Я задумалась: может, отказаться, пока не поздно? Шеф очень редко ошибался.
- Испугалась? Хочешь отказаться? - ласково подначивал он.
- Вовсе нет! – зачем говорить, что именно об этом и думаю?
- Если проиграешь, будешь должна мне желание, - повторил он моё предостережение.
Мне стало не смешно: то, что было задумано как шутка начало обретать какие-то другие очертания. Евгений Харитонович уловил мою задумчивость и сказал, посерьёзнев:
- Ты права, не стоит.
Я сделала два вдоха и на третьем объявила:
- Я согласна!
- Уверена? - с сомнением переспросил он.
- На сто процентов!
- На сто процентов? – его ирония заставила снизить накал уверенности.
- Хорошо, на девяносто девять и девять десятых процента.
Он рассмеялся.
- Что ж, твоя воля. Помни, я предупреждал!
- Условия?
- Как насчёт съесть не больше одной порции сладкого на твой выбор? - предложил Проскурин.
Я заколебалась. Если торт окажется таким вкусным, как я себе представляла, ограничиться одним кусочком будет трудно!
- Не беспокойся, весь торт отправится с тобой домой, - успокоил меня Евгений Харитонович.
- Кажется, вы мне подыгрываете, - лукаво заметила я. – Вы ведь понимаете, что я буду себя подбадривать, что мне только до дома добраться, а там уж!..
Проскурин рассмеялся.
- Этот торт твой в любом случае – захочешь ты его съесть на месте или у себя. Если дотерпишь до дома, к торту просто прибавится желание, которое ты сможешь у меня попросить.
- Вы так легко раздариваете желания, – ошарашенно пробормотала я, - что меня берёт сомнение – насколько это честно с моей стороны?
- Это только кажется просто - у Жоры ты изменишь своё мнение. Я на девяносто девять и девять десятых процента уверен, что ты проиграешь.
- Вот как? – я решила отстоять свою честь.
- Увидим.
- Увидим!
Договорились встретиться в субботу. Мне было приятно, что он снова меня пригласил. Совесть бы мне покоя не дала, если б он обиделся настолько, чтобы забыть самое моё имя, ведь это значило бы, что я его ранила! К счастью, это оказалось не так. По тону, по манере - лёгкой и шутливой, я почувствовала, что Евгений Харитонович не только не держит зла, но и, кажется, беспокоится как бы я на него не обижалась за испорченный вечер, чего у меня и в мыслях не было. Наоборот, я испытывала благодарность - за доверие; за то, что он мне открылся; за то, что счёл достойной выслушать; за то, что поверил, что я пойму. Было очевидно, что о своей трагедии он говорил редко - если вообще говорил, и я оказалась в числе избранных.
Про деньги Евгения Харитоновича я решила больше не думать вообще, забыть о них, вести себя так, будто я о них ничего не знаю или их нет. Дашино отношение меня покоробило, но моё собственное, прежнее, было не лучше. Я действительно стала хуже думать о своём бывшем начальнике, когда узнала, что он богат - и тем спровоцировала его доказывать обратное.
Было огорчительно обнаружить в себе несправедливость и готовность судить поспешно и с предубеждением: я высоко ценила в людях справедливость и сама старалась по жизни быть справедливым человеком и вот такие сбои, как вчерашний, открывающие глаза на несовершенство собственной натуры, очень расстраивали.
Впрочем, долго страдать по этому поводу мне не дали: Диме требовалась моя поддержка, внимание и участие в подготовке. Он мандражировал, как студент перед экзаменом у злющего препода: то бегал по кухне и коридору, бормоча отрывки из прозы, то рвал на себе волосы, крича, что не пройдёт!
- Оставь в покое бедную шевелюру и перестань паниковать! - потребовала я, наконец. - Всё ты пройдёшь! Ты работаешь с Кропоткиным, он тебе поможет.
- Всего один сеанс остался! - простонал будущий актёр. - А потом...
И он, побелев, уставился перед собой взглядом, отражавшем такие муки, будто речь шла не о поступлении в театральный, пусть даже ГИТИС, а о "жить или не жить?!" Втайне я начала сомневаться в его душевном здоровье - ну, не может человек так переживать из-за поступления! И потом, какая разница куда идти? Чем МХАТ хуже? А Щукинское училище? Да мало ли?! В конце концов, главное, не диплом, а то, как актёр играет свои роли, будь то в театре или в кино! Однако убедить Диму относиться ко всему проще было невозможно.
Проторчав с ним полночи на кухне и кое-как успокоив, я заставила его оторваться от бесконечного повторения стихов, чтобы лечь, наконец, спать! Ненадолго: в полшестого он уже был на ногах, чтобы ехать на психотерапию. Всегда тихий, на этот раз он так нервно собирался, что разбил тарелку, громыхнул кастрюлей и уронил стул.