- Какая ему нужна любовь? - тогда спросила я себя. И тут же ответила. – Жертвенная.
Потому что его любовь иначе чем жертвенной назвать не получалось. То, что Женя считал любовью для меня означало добровольно взойти на костёр и сгореть. "Так пусть мы сгорим вместе" - решила я, и душа обрела умиротворение. Моему сердцу всё равно предстояло гореть в костре самопожертвования Жени - когда он решит принести себя в жертву моему благу, он тем самым принесёт в жертву и меня! Любимый сожжёт и моё сердце тоже вместе со своим. Так лучше уж сделать это добровольно, чем вынужденно - сгореть, не желая того.
- Я подарю ему ту любовь, которую он дарит мне, - прошептала я, глядя на плещущиеся у ног волны.
И это была жестокая любовь. Любовь, которая разбивает сердца. Отравленная любовь. Я чувствовала, что уже не смогу быть абсолютно, полностью счастлива - не смогу! Всегда буду ждать "лучистого и верного удара" - не сегодня, так завтра; не завтра, так послезавтра... Женя лгал: расстаться с ним не будет моим решением - я бы никогда не предала его. Это будет его решение, которое он осуществит моими губами и моим языком тогда, когда сочтёт нужным: при желании он управлял мной, как марионеткой. Глаза наполнились слезами.
- Я отняла у него свободу. Тогда, в машине, он рвался прочь от меня, как дикий волк - я надела на него ошейник. Вынудила остаться; заставила стать моим - полностью, безраздельно. Я не имела права: ни заставлять, ни отнимать свободу. Я должна её вернуть. Он сказал, что я вольна выбирать - пусть он тоже будет волен выби... - голос подкосился. После долгого молчания закончила: - Волен.
Я держала свою синицу в клетке, даже не осознавая этого. Пришло время вернуть ей свободу, отпустить. Подкинуть в воздух - и пусть летит. Туда, куда позовёт сердце. Моё собственное задрожало: ведь отпустить значило для него расколоться на части. Я поддалась его малодушным, себялюбивым, эгоистичным мольбам: "Не говори! Подожди! Ещё чуть-чуть! - плакало оно. - Ещё немножко!"
- Хорошо, - горло пересохло; мне пришлось сглотнуть несколько раз, прежде, чем смогла говорить. - Хорошо. Я подожду до конца лета - любимый просил меня сделать ему подарок. А потом верну свободу. Если Женя захочет остаться, то мы будем вместе свободными. А если захочет уйти...
"Если ты его не отпустишь сама, он в любом случае уйдёт" - подавленно прошептал кто-то во мне, и эта мысль заставила меня не менять решения. До конца лета оставалось чуть больше месяца: дни стали моим сокровищем - каждая минута, каждый час: краткосрочным, недолговечным, эфемерным... Каждое мгновение приносило радость, острую, как кинжал; наслаждение за гранью наслаждения!
Мне не требовались ласки, чтобы испытывать эту остроту ощущений: один взгляд на обожаемое лицо мужа наполнял блаженством! И я почти не отрывала от него глаз; касалась так часто, как только могла, ведь с каждой минутой возможности смотреть на него и касаться его оставалось у меня всё меньше!
Я больше не интересовалась ничем, кроме своего возлюбленного: ни турпоездками, ни морем, ни едой, ни другими людьми... Моим миром, его средоточием, стал Женя. Я стала ласкова и беспредельно нежна; полна доброты и понимания. Всё, чего он хотел, я стремилась реализовать; всё, что могло доставить ему удовольствие - дать. Вся моя любовь была отдана ему без ограничений: я изливала её на него до донышка, до капельки, потому что потом... У меня могло не быть потом. Надежда шептала, что, может быть, Женя не уйдёт, но интуиция мрачно предвещала иное.
Конечно же, Женя заметил произошедшие во мне изменения и неоднократно пытался выяснить причину. Я не говорила о своих планах, твёрдо решив подарить ему в подарок лето, как он и просил. Однако изменения во мне не доставляли любимому радости: чем безотрывней был прикован мой взгляд к его лицу; чем большей нежностью я его окутывала; чем настойчивей стремилась окружать заботой, предугадывать желания и исполнять их, тем озабоченней становился Женя, тем с большим пристальным, напряжённым вниманием сам наблюдал за мной; тем чаще хмурился.
Несколько раз я замечала в его глазах неуверенность, если не страх – муж чувствовал, что неспроста всё это... Я всеми силами старалась разгладить морщинку между бровей, прогнать страх - он уходил на дно глаз и смотрел на меня оттуда. Даже волк будто не знал что ему делать: он то любил меня с неистовым пылом, то затаивался, присматриваясь; то заигрывал, желая вызнать чем вызваны перемены во мне. Я молчала. Мой мозг превратился в секундомер, отсчитывавший секунды до того, как я отпущу любимого на свободу. До слов, которые могли ознаменовать наш конец. До апокалипсиса.