Я скрывала своё предосудительное увлечение - таила его от всех, наслаждаясь запретными плодами в тишине и покое. Поначалу – только по вечерам, чтобы днём не возбуждать подозрений. Но через некоторое время яркость впечатлений стала пропадать – я стремилась повторить ту первую, невероятную эйфорию, а достигнуть её не могла. Мне хотелось повторить весь путь заново всё чаще, и я начала вдыхать порошок и днём. Тогда поняла, что необходимо избегать встреч с Анастасией и Эрихом, которые могли донести на меня бывшему мужу. Оба были наблюдательными, опытными людьми и сразу поняли бы, что со мной что-то не так. Это нетрудно было заметить.
Когда я была под кайфом, у меня расширялись зрачки, повышалось давление, учащалось сердцебиение, обострялась чувствительность тела и менялось поведение. Я становилась лёгкой, беззаботной, парящей! И гиперактивной. Воображала себя чайкой: летала по квартире, кричала резким голосом, начинала танцевать под громкую музыку или смотрела телевизор и пародировала ведущих - и сама же смеялась над своими придурошными выходками.
Настроение повышалось, работоспособность – тоже, и я бросалась писать дипломную работу. Впрочем, вскоре выяснилось, что с завершением действия дозы стираются воспоминания о том, что делалось под наркотиком; я могла учить или читать всю ночь, но без новой порции кокаина я бы о выученном и прочитанном не вспомнила. Под кайфом то, что я писала казалось гениальным, но читая это на трезвую голову, у меня порой округлялись глаза. Да и было кое-что поинтересней дипломной работы – мечты о любимом. Они захватили мой мозг, как инопланетяне - Землю, и уже не выпускали из-под своей власти.
Мои фантазии всегда были об одном и том же: я и Женя. Он и я. Мы вместе. Мы рядом. Я с ним, он - со мной. Он меня целует, я его обнимаю... Он - мой. И он от меня не уйдёт. Эта кокаиновая жизнь нравилась мне гораздо больше реальной, потому что там я была хозяйка - и себе, и Жене. Там всё было просто и понятно: мы друг друга любим - значит, мы вместе. В своих фантазиях я была всемогущей: только я определяла будет ли он со мной или не будет. И я повелела: будет.
Я опять была счастлива. Мне снова было чудесно - но лишь пока я пребывала в своих грёзах. В реальном мире, наоборот, становилось всё хуже! Когда я выныривала из своих мечт и понимала, что придумала своё счастье, а на самом деле никакого счастья нет; что я одна - и одна и останусь, на меня накатывалось такое отчаяние, такая непереносимая грусть, что хотелось головой биться о стены или вскрыть себе вены! Тогда я снова вдыхала белый порошок, возвращая себе хорошее настроение. И что с того, что я делаю это всё чаще?
Должно быть, я потеряла осторожность, утратила бдительность, потому что Женя как-то узнал. Не знаю как. Может быть потому, что я забросила университет и не выходила из дома? Однажды я открыла глаза, выплывая из своих прекрасных грёз - и обнаружила его стоящим, привалившись к косяку. Любимый стоял, скрестив руки на груди и глядя на меня своим знаменитым прищуром... Но как он тут очутился?
"Это глюки, - сказала себе, вновь закрывая глаза. - На самом деле Жени здесь нет". У меня и прежде случались галлюцинации. Но когда меня крепко схватили за плечо и тряхнули, глюк вдруг материализовался! Распахнув ресницы, встретилась взглядом с взбешёнными серыми глазами – и мечты о нём разлетелись, как дым, унесённый ветром. Мне стало страшно. Жёсткие пальцы на моём плече не оставляли сомнений: всё, что сейчас происходит, происходит наяву! Женя действительно был тут, и он был зол... страшно зол. Пискнув, испуганно зажмурилась.
- Как давно? - свирепо вопросил бывший муж, и я сжалась, мечтая исчезнуть так же, как мои такие счастливые, такие безопасные грёзы!
Меня потянули, вынуждая подняться, поставили перед собой. Женя навис надо мной грозным судиёй, явившимся покарать грешницу. От него шёл жар - он весь был как сгусток огня, как пламя, яростное, обжигающее! И душа вдруг встрепенулась, оставляя убежище, в котором пряталась всё это время, и я поняла как же она замёрзла! Качнулась к нему, не осознавая что делаю, быстрей, чем разум сумел остановить - прижалась, не смея обнять и отчаянно впитывая в себя его тепло...
Это было то, чего никакие наркотики не могли мне дать! Это тепло, эту настоящесть! Эту ярость, это пламя… Жалкие симуляторы, которыми я пыталась заменить отнятое сокровище! И когда меня стиснули в медвежьей хватке, я поняла, что сколько бы ни обманывала себя, сколько бы ни пыталась воссоздать эти эмоции и ощущения в мире искусственных грёз, мне никогда не достичь даже бледного подобия того счастья, которое я испытывала сейчас в этих болезненных объятиях! Ярость Жени из плоти и крови была в миллион раз предпочтительней любви Жени-фантома! Потому что ярость была настоящей; потому что моя щека снова была прижата к его сердцу. Я слышала и ощущала как бурно и гневно оно бьётся - и как переживает за меня.