- Как Артём? – задавая вопрос, мама внимательно посмотрела на меня: видимо чувствовала, что между нами разлад.
Во рту стало сухо; я с трудом проглотила ком в горле. Опустила глаза, чертя треугольники ногтем на скатерти.
- Мы расстались.
Мама затихла; я всей кожей ощутила всколыхнувшееся в ней беспокойство за меня.
- То-то ты сама не своя, - тихо проговорила она. – Давно?
- Десять дней назад, – я помнила каждый час этих мучительных суток – даже во сне я не могла полностью отрешиться от него.
- Это пройдёт, доченька, - очень мягко сказала мама.
Глаза наполнились слезами; всю свою волю я направила на то, чтобы не дать им пролиться. Они всё равно потекли – слабая у меня воля.
- Пройдёт, Анжеличка, - присев передо мной, мама обняла меня, поцеловала волосы – я отворачивалась, содрогаясь от всхлипываний. – Подожди, только дай срок – станет легче, - страстно утешала она меня.
Мои силы закончились – резко и внезапно; зарыдав в голос, я попыталась подняться, убежать, скрыться, предаться этой постыдной слабости наедине, чтобы никто не видел, никто не знал как я по нему страдаю – человеку, с такой лёгкостью вычеркнувшему меня из своей жизни! Мама не дала: ухватилась за меня, прижала к себе, зашептала что всё будет хорошо – и я не смогла её оттолкнуть. Злое чувство ненависти ко всему миру – к себе, Артёму, ко всем, даже маме, присмирело от звука её взволнованного, любящего, сочувствующего голоса. Будто шаман, она заговаривала мою боль, мою тоску, склеивала моё разбитое сердце, давая сил сделать вздох – и выдохнуть.
- Прости, - пряча глаза, попросила я.
- Не надо просить прощения. Я тебя люблю. Кто ещё тебе поможет, если не я и не бабушка?
В голове мелькнуло лицо Евгения Харитоновича. Я прерывисто вздохнула и снова попросила:
- Прости. Ты не против, если я съезжу к бабушке? - спросила я, отстраняясь и вытирая мокрые щёки.
- Я думала мы поедем вместе - на выходных, - растерялась мама.
- Можно я поеду завтра, а ты подъедешь позже?
Это выглядело как внезапный каприз. Я сама себя не понимала что гнало меня прочь – ведь я так стремилась домой!
- Но твоя нога! Может, пусть лучше бабушка приедет к нам?
- Нет, полтора часа трястись в автобусе - не надо просить её об этом, - не согласилась я.
Мама несколько мгновений изучала моё заплаканное лицо.
- Хорошо, езжай, - смирилась она. Улыбнулась грустно: - Бабушка соскучилась по тебе.
Я отвела глаза, мучимая стыдом: мама ведь тоже по мне соскучилась!
- Езжай-езжай, - прекрасно поняла она мои чувства. - Так даже лучше: бабушка тебе унывать не даст. Не хочу, чтобы ты сидела тут одна, пока я на работе.
Я тоже не хотела. Вечер мы провели на диване у телевизора. Я не столько смотрела сериал, сколько нежилась в маминых объятьях - мне было так хорошо! Вот чего я искала в отношениях с Артёмом - этой нежности, безопасности, ощущения, что тебя любят, несмотря на все твои недостатки! И то же старалась дать ему. Он не оценил...
- Не думай о нём.
Я вздрогнула.
- Это так заметно?
- Ты напряглась.
Я с усилием выдохнула, заметив что и правда сжалась словно в защитном жесте. "Гнать его из мыслей, гнать из сердца! Ему закрыт доступ к ним, потому что он не тот, за кого я его принимала!" – велела себе, но насколько же легче желать, чем добиться исполнения!
- Не могу! – простонала, уткнувшись головой в мамино плечо, - Он всё время здесь, - постучала себя по виску, - всё время со мной!
- Он не уйдёт, пока ты не отпустишь.
Я промолчала. Не могу его отпустить, не хочу! Как ни больно, как ни тяжело…
- Ты цепляешься не за него – за свои иллюзии о нём, - тихо и печально заговорила мама, поняв, что не дождётся ответа. - Не Артёма ты не хочешь отпускать, а любящего мужа, отца твоих детей. Вот только его нет, Анжеличка, пойми, - взяв меня за подбородок, мама заставила приподнять голову и посмотреть на неё. – Нет ни любящего мужа, ни отца, ни детей. Артём – не тот человек, которого ты любишь. Ты любишь другого.
Её слова резали по живому.
Встав с дивана, я отошла к окну. Моих снежинок не было – не на чем было сосредоточить внимание, отвлечься. Скрипнули старенькие пружины – это мама встала вслед за мной. Я отстранённо подумала, что пора приобрести новую софу.
- Прости меня, Анжеличка, - обняли меня сзади за плечи. – Я знаю как это больно.
- Ты о папе? – повернулась я к ней. – Он тоже ушёл?
Я знала, что так и было, но мама избегала говорить на эту тему, а я не настаивала. Ещё в раннем детстве я уяснила для себя, что папы у меня нету – и не страдала по нему. Из любопытства порой спрашивала кто он и чем занимается, где живёт и как зовут, но чем старше становилась, тем отчётливее видела, что маму эти расспросы ранят – и прекратила их. Её спокойствие мне было куда важней призрачного отца. То, что я о нём знала, не вызывало желания узнать больше, хотя иногда – редко – сам собой возникал вопрос, сорвавшийся с моих губ: