- Не могу – перепила чаю.
- Я тоже не могу – не засыпается, - вздохнула она.
Я тоже вздохнула. Мы неловко помолчали – сказывался вечерний разговор.
- Знаешь, Анжеличка… - тихо произнесла мама, нащупав в темноте мои пальцы и сжав их. – Я не хочу, чтобы ты думала о своём отце плохо.
Я внутренне ощетинилась: была бы дикобразом, растопырила бы иголки во все стороны.
- А ты думаешь, я знаю. Тебе обидно за меня, но пойми: свои отношения с ним я строила сама. Как получилось – это отдельный разговор; важно, что это наши с ним отношения. И если он причинил мне боль – я позволила себе её причинить; сама виновата – знала на что шла. Наша судьба сложилась так, как сложилась – ты тут ни при чём и тебя это не касается.
"Не касалось бы, если б я не видела как ты подбираешься, когда встречаешь мужчину, похожего на твоего Петю, как смотришь с надеждой – и как гаснут твои глаза, когда ты понимаешь, что это не он" – озлобленно подумала я, храня мрачное молчание.
Догадавшись, что своего далеко не лестного мнения о папаше я не изменила, мама предприняла новую попытку меня убедить:
- Его вина перед тобой огромна, я это не отрицаю. И ему её не стереть, боюсь, никогда, - погрустнела она. – Я только хочу, чтобы ты не отягощала свою душу обидой и разочарованием. Прости ему и не держи зла.
Слова отозвались в сердце согласием – мама говорила правильные вещи; однако выдавить из себя прощение я не смогла. Похоже, я и впрямь обижалась на него гораздо сильней, чем считала – и задета была гораздо глубже. Мама потянула меня к кровати; мы присели. Она заговорила, рассказав как познакомилась с Петей и как он её впечатлил; о первой влюблённости; о счастье, которое испытала, когда он неожиданно заинтересовался ею. Я слушала, и передо мной вставал другой человек – не тот бессердечный негодяй, разбивший сердце моей матери и отказавшийся от своей дочери.
В темноте касаться глубоко личной, интимной темы легче, чем при свете дня, когда ты кажешься глупцом оттого, что не можешь совладать со своими переживаниями – а обычно, если уж выпускаешь чувства из-под замка, то подчинить их рассудку нелегко. Потому они так и сидят запертые внутри, выползая из подсознания с заходом солнца, когда остаёшься наедине с собой и своими страхами, слабостями, метаниями и горестями. Счастливых людей ночь не трогает; если сердце спокойно – то она милостиво позволяет заснуть, кару из бессонницы приберегая для беспокойных духом и нечистых совестью.
Мама так живо описала отца, что мне показалось, будто я вижу его наяву: высокий, крепкий шатен с голубыми глазами и подкупающей открытой улыбкой. И почему-то на этого весельчака обижаться оказалось труднее: всё равно, что сердиться на северный ветер за то, что он колючий и холодный. Наверное, такова была природа отца – полигамного самца, не желающего удовлетворяться одной самкой. И это я в принципе, готова была понять и принять, особенно, если, как утверждает мама, Пётр её не обманывал и ничего не обещал, а она сознавала какой он на самом деле.
Объяснить его безразличие ко мне оправдать было сложнее. Ребёнок – это ребёнок: плоть от плоти, кровь от крови. Как можно презреть свою кровь? Для меня это оставалось загадкой. Объяснить подобный поступок ничем иным, как эгоизмом и душевной чёрствостью я не могла, и так и сказала мама – на что услышала тяжёлый вздох.
- Господь ему судья, - устало пробормотала она: наши посиделки длились уже около двух часов. – Всё, о чём я тебя прошу: не держи на него зла. Прости.
Я прислушалась к себе – да, сейчас я могла это сказать.
- Хорошо. Я ему прощаю.
Не знаю насколько полным и искренним было это прощение, однако душу оно облегчило. И совесть тоже: меня воспитали верующей, поэтому я горячо верила в необходимость просить прощения и прощать. Ещё лучше было бы не совершать ошибок, но люди и ошибки – синонимы. Отпуская прошлое, я явственно ощущала, что поступаю правильно.
- Я рада, - голос мамы слегка дрожал.
Я грустно покачала головой: она до сих пор настолько дорожила его памятью, что защищала от законного гнева дочери.
- Прежде всего за тебя, - будто прочла она мои мысли. – Знать, что чист перед Господом – это большое счастье. Это даёт силы жить, моя девочка. А как можно быть чистым, если сердце черно?
Моя голова лежала у неё на плече: мама поцеловала меня в макушку и поднялась.
- Поспи, Гена предложил тебя подвезти…
- Он отпросится с работы? – удивилась я. – Это же полтора часа туда и обратно!