Рыдая от невыносимой тяжести утраты - ведь только сейчас я приняла, что это конец, настоящий конец между нами, - я встала и, шатаясь, побрела на кухню. Достала из ящика нож. Подержала в руках. И пошла в ванную. Остановилась перед раковиной, взглянула в зеркало. На меня с нездоровым блеском смотрела сумасшедшая. На щеках горел лихорадочный румянец; волосы растрепались; глаза заплаканы... Неудивительно, что Женя предпочёл мне красавицу Настю.
Опустила взгляд на нож. Он сверкал холодным блеском. Сталью. Как глаза Жени. Ноги перестали меня держать. Нож выпал из ослабевших пальцев в раковину. Я уцепилась за фаянсовый край, не удержалась и упала на пол. Меня накрыла жуткая истерика. Я выла и кричала, и рыдала, и стучала кулаками по кафелю; сломала ноготь, но только засмеялась - диким, безумным смехом. Женя убивал меня без ножа.
- Он не вернётся, - прошептала еле слышно. - Не вернётся никогда!
Если бы во мне осталась хоть капля энергии, я бы встала и перерезала себе вены. Жить было незачем. Не для кого. Женя меня не любит. И не полюбит. Это конец. Я хотела дотянуться до ножа, но у меня не осталось сил пошевелить даже пальцем. Я пролежала так вечность. А когда, наконец, встала, то взяла нож, взвесила его в руке, попробовала пальцем остроту лезвия - и убрала своё оружие. Спрятала за стиральную машинку. Я воспользуюсь им. Но не сегодня. Прежде мне предстоит кое-что сделать. Вернуть долг.
Хрипло засмеялась. Всё это время я жила в долг. Женя убедил меня, что он мой муж, склонил пользоваться его средствами. И я, вместо того, чтобы жить достойно – зарабатывать себе на жизнь, приняла содержание! Воспользовалась его щедростью. Его банковской картой. Его квартирой. Права была мама, когда не хотела, чтобы я брала эти деньги! Я ведь тоже не хотела - но прогнулась. Четыре дня с любимым оказались мне дороже принципов, дороже гордости, дороже... всего. Ну, так прежде чем я отойду в мир иной, нужно завершить мирские дела.
Я захохотала подыхающей гиеной. Я тоже напишу завещание. Оставлю всё Жене. Пусть поселит в этой квартире очередную любовницу. Может, для её любви это будет достойная цена. Для моей - нет. Только желание швырнуть бывшему мужу в лицо его подачки удержало от того, чтобы покончить со своими страданиями раз и навсегда прямо сейчас. Я должна была сделать любимому прощальный подарок. Чтобы, если он когда-нибудь всё-таки вспомнит меня, ему было так же убийственно, непереносимо больно, как мне сейчас!
А если не вспомнит - ничего страшного. Мне уже будет всё равно. Зато он станет богаче. Ему ведь было жалко денег, которые он мне дал? Так пусть они вернутся ему обратно! Эту ночь я пережила, выпив две таблетки снотворного. Потому что иначе могла не выдержать и закончить всё раньше, чем нужно: терпеть эту боль было слишком тяжело.
Завещание я написала на следующий же день. Но это заняло больше времени, чем планировала. Когда вернулась домой, Лариса уже приехала. А я рассчитывала остаться одна! Специально для этого отослала Дашу походить по магазинам под благим предлогом, что мне надо поучиться: защита диплома была назначена через пять дней. Я рассчитывала, что успею покончить с… со всем до приезда Ларисы. Слабые шевеления совести были задавлены терзавшей грудь мукой и полнейшей, беспроглядной безысходностью.
Нечего было и пытаться обмануть Ларису - провести её вымученной улыбкой и враньём, что голова до сих пор не прошла: так я объяснила Даше свой ужасный вид утром. Один взгляд на моё лицо – и Лариса пришла в боевую готовность. Улыбка мгновенно исчезла; лицо затвердело; взгляд сделался напряжённо-сосредоточенным.
Однако подруга ничего не спросила. Умная и наблюдательная, она умела анализировать и делать выводы, сразу связав моё состояние с одним-единственным человеком, который был способен меня в него повергнуть. Она не только не начала сетовать и выспрашивать - наоборот, как ни в чём не бывало принялась болтать о моих родных, о Лесе, о бизнесе... Я слушала, стараясь делать заинтересованное выражение. Лариса видела, что я притворяюсь, но продолжала рассказывать мне новости, передавать приветы, доставать гостинцы от бабушки.
Взяв пирожок, испечённый бабушкой ранним утром - чтобы свеженькими мне их послать, сжала его обеими руками. Вдохнула тёплый, душевный запах... Пирожок пах домом и родными. Семьёй. Что-то болезненное и режущее – чудовищная боль - поднялось во мне, скривило рот и выплеснулось наружу слезами. Я зарыдала - громко, отчаянно. Надрывно. С подвываниями.