- Мы ещё мало знакомы, - заговорил тот, кто собирался стать для моей мамы больше, чем другом, - надеюсь, когда ты лучше узнаешь меня, мы с тобой подружимся.
- Друг моего друга – мой друг, - шутливо воскликнула я, разрядив чересчур торжественную атмосферу.
В конце концов, ему не завтра маму под венец вести – если он вообще соберётся. "Соберётся" – уверилась я, разглядывая тяжёлый профиль. Крупный, мясистый нос с высокой переносицей, выпирающий подбородок, без всякого сомнения, указывал, что человек с характером. "Удивительно, что он пошёл в педиатры. Ему с его подбородком вершины покорять!" Геннадий заметил, что я его разглядываю и улыбнулся, заставив меня изменить мнение. Добрая эта улыбка смягчала довольно грубые черты, и сразу становилось ясно, что это добрейшей души человек. "Он сделал правильный выбор" А вершины можно покорять в любом занятии.
Однако, судя по тому, что он работал не в столице, а нашем захолустье, в больнице, вершины его не манили. "Не честолюбивый". Поначалу я не могла решить хорошо это или плохо – всё ж таки, здоровое честолюбие – скорее полезное качество. Но, вспомнив про Петю, из честолюбия – собственного и семейного, отказавшегося от меня, моментально склонилась в пользу нечестолюбивого Геннадия. Уж лучше так, чем иначе!
- Расскажите про вашу работу, - попросила я.
Под его остроумный и живой рассказ дорога пролетела незаметно; за эти полтора часа я зауважала его. Искренне хотеть и уметь помогать людям – это достойно огромного уважения! "Они с мамой похожи" Она ведь тоже жила своими учениками – любила их, даря частичку души, заботилась, тянула, каждому старалась помочь. Она к каждому ребёнку относилась как к сундучку с сокровищем – сокрытым, сокровенным, к которому следовало подобрать ключик. Даже там, где я видела только испорченность и дурные наклонности, она умудрялась находить что-то позитивное и обещающее. Надо ли говорить, что ученики тоже её любили? "Вот на чём сошлись эти двое!" – догадалась я, с улыбкой слушая Геннадия.
Когда показалась знакомая деревня, я с радостью заозиралась по сторонам, подмечая изменения, произошедшие с тех пор, как я была тут в последний раз. Чем дольше я смотрела, тем больше тускнела радость: деревня была в упадке. Жалость и гнев на никчёмных чиновников, которые только и знают, что набивать свои карманы, окатили холодной волной, но Геннадий, будто почувствовав моё настроение, не дал предаваться грусти. С прибаутками довёз до бабушкиного дома, не спрашивая дорогу – явно бывал здесь прежде, а там уже всё вытеснило возбуждение и счастье, когда, заслышав шум машины, на крыльцо вышла бабушка. Выскочив из машины, я бросилась к ней, обняла хрупкую фигурку.
- Бабушка!
- Анжелочка! Внученька! – сквозь слёзы проговорила она. – Деточка, приехала к бабке своей…
- Ну, какой бабке? – с укором глянула я на неё. – Я к своей любимой бабушке приехала!
- Внученька, - повторяла она, гладя меня по щекам сухими, морщинистыми руками. – Похудела что-то. И круги под глазами, будто ночи не спишь… - с пробудившимся беспокойством она вглядывалась в меня, подслеповато щурясь.
Мне стало стыдно – ведь так и было. А о своих близких я думала, когда предавалась своим страданиям по Артёму? Что станется с ними, если расстрою своё здоровье – каким бременем это на них ляжет?!
- Всё хорошо, - пришлось лгать.
Не хватало, чтобы бабушка обо мне беспокоилась – ей беречься надо! Отвлекающий манёвр, и вот я перевожу внимание на Геннадия, всячески его расхваливая за то, как хорошо он меня довёз, да как это мило и любезно! Бабушкино щедрое сердце прониклось похвалами, и она начала всячески убеждать его зайти перекусить на дорожку. Он отнекивался, ссылаясь на работу. Тогда бабушка вынесла ему тарелку с блинчиками с горкой жирной домашней сметаны и кружку горячего компота, и не отпустила, пока он всё не съел и не выпил. Меня ждала та же участь: едва Геннадий уехал и мы с бабушкой воцарились на кухне – сердце дома, как меня немедля усадили и стали откармливать вкуснейшими блинами.
- Кушай, кушай, Анжелочка, - приговаривала бабушка, усевшись напротив меня и подперев щеку рукой. - Кушай, деточка. Совсем ты там в щепку превратилась, в этой Москве!
Я погрустнела, вспомнив нелестный отзыв Евгения Харитоновича о своей худобе. Бабушка отметила моё посмурневшее лицо, и таки выпытала что у меня стряслось! Наверное, в блины было подсыпано зелье правды и откровений.
- Прости, не хотела тебя тревожить, - повинилась в конце, коря себя за внезапную болтливость.
- Наоборот, ты меня успокоила, - удивила меня бабушка. – Когда не знаешь что к чему – тогда и волнуешься.