Он согласился, и я быстро рассказала об ультиматуме, выдвинутом Женей: или я принимаю деньги по добру или он заставит их принять.
- Как поступить?
После краткой паузы Кропоткин посоветовал послушаться Женю, оставить его дар себе - и тем самым частично успокоить его совесть.
- У меня такое ощущение, будто он и её потерял вместе с памятью, - призналась горько.
- Думаю, Евгений понимает, что ты страдаешь, ощущает некоторую вину за ваше расставание и испытывает потребность загладить её посредством денег – дав тебе защиту и комфорт, которые они могут обеспечить.
- Валентин Андреевич, - я сглотнула, - Женя меня совсем разлюбил?
Кропоткин вздохнул.
- Думаю, ему небезразлично твоё состояние. Но я бы не стал делать из этого далеко идущие выводы.
Я и небезразличию обрадовалась! Тайно. Впрочем, тайное быстро стало явным: по моему повеселевшему голосу Валентин Андреевич догадался как я восприняла его слова и снова вздохнул, но говорить по этому поводу ничего не стал. Мы попрощались, и я тут же сняла с продажи квартиру и драгоценности, а потом позвонила Жене: должна же я сказать об этом!
Когда в трубке раздался низкий голос любимого, сердце сделало кульбит, заставив ощутить себя сбежавшей из тюрьмы преступницей. Голосом, дрожащим от возбуждения и от сознания, что не должна была бы с ним разговаривать, сообщила о том, что поступила как он просил.
- Хорошо, - был короткий сухой ответ.
Он явно был очень занят - по сосредоточенному, отдалённому голосу я слышала, что Женя о думает о чём-то совсем другом. И не должна была бы ему мешать, как не должна была бы звонить, но... Я хотела слышать его голос.
- Женя... Я знаю ты занят.... Но... Скажи мне что-нибудь, - попросила, робея и запинаясь.
Я ждала резкости - и коротких гудков в телефоне. Однако Женя молчал. Тишина - и вместо любимого голоса, и вместо коротких гудков. А я и за тишину была благодарна - потому что делила её с ним. Любимый молчал очень долго - не меньше пяти минут, и я была счастлива. Я первая прервала молчание, воскликнув со слезами на глазах:
- Спасибо тебе! Спасибо.
- За что? - хрипло осведомился он.
- За… всё! За всё! За то, что ты... есть в моей жизни, - я не смогла сказать "был". - Спасибо за это молчание. За деньги... За квартиру. Не за них самих... – заторопилась я и оборвала себя: - И за них тоже, но на самом деле не за них...
Меня настолько переполнили чувства, что голос осёкся; горло сжалось.
- Спасибо, - выдавила сдавленно и хрипло, в слезах. - Я люблю тебя. Люблю.
Женя молчал. Но у меня сорвало крышу и вышибло последние мозги.
- Я хочу тебя! – воскликнула надрывно. - Я так хочу тебя! Но не приду, - я зарыдала, - не приду к тебе, Женя! Я уезжаю. Я хочу вылечиться от тебя! - голос сорвался на крик.
- Я желаю, чтобы у тебя получилось, - очень мягко произнёс он и отсоединился.
А я... получила вещи, которые вернули мне из фонда и на следующий день улетела вместе с Ларисой в Израиль, оставив Дашу жить и хозяйничать в квартире. Моей квартире. Раньше я отвергала эту собственность, не принимала в душе этот дар: мне казалось, что принять его значит отказаться от притязаний на любовь Жени. Но теперь приняла.
Квартира стала моей – не по документам – они с самого начала подтверждали моё право собственности, - а по внутреннему ощущению. Я приняла его заботу - именно ею вдруг стал казаться тот факт, что Женя поселил меня в собственную квартиру. Не выкупом его свободы и не компенсацией за расторгнутую свадьбу, как он сам говорил, а заботой. Добротой. Ко мне. Иначе зачем бы ему настаивать на том, чтобы я сохранила всё то, что он мне давал?
Я оставила Даше и машину, свою Карамельку. Я так и не научилась водить, так и не опробовала подарок Жени сама - он-то меня катал на ней по моей просьбе. Но у Даши права были, и водить она любила. Конечно, движение на московских дорогах - это нечто, особенно с непривычки. Однако подруга клятвенно пообещала беречь BMW, как зеницу ока и водить аккуратно, не как блондинка. И я, хоть и не без некоторой опаски за Карамельку, всё же отдала ей ключи. Запищав от радости, Даша бросилась мне на шею. Лариса хмыкнула:
- Анжел, она тебе её разобьёт.
- Типун тебе на язык, - сердито отозвалась я.
- Да! - не менее сердито поддержала меня Даша. Поглядела на меня, взирающую на неё в сомнениях - Лариса превосходно умела их сеять, и вскричала: - Не разобью, Анжел! Честно!
Лариса покачала головой.
- Ты главное сама не разбейся. Не вздумай тешить самолюбие и красоваться перед кем-нибудь, давя на газ, - и она строго посмотрела на Дашу.