Я тоже строго посмотрела на Дашу. Под нашими взглядами она насупилась.
- Ладно, - пробурчала, как подросток, которого достают родители. - Я и не собиралась!
Уезжала я спокойная за Дашу: пусть она ещё не нашла работу и остаётся одна в большом городе, главное, что подруга устроена и не пропадёт! Тем более, что с деньгами Жени я могла, если потребуется, оказывать ей материальную поддержку без всяких усилий. Это был единственный повод для спокойствия: всё остальное в моей жизни вызывало подавленность. Я летела в гости к чудесному человеку; к морю и солнцу, но все мысли были обращены не вперёд, а назад - к мужчине, от которого самолёт уносил меня всё дальше. Воля Ларисы и куцые остатки моей собственной уносили меня всё дальше, а сердце рвалось обратно - к Жене.
Я смотрела в иллюминатор, на пронзительно-голубые облака, режущие взгляд своей яркостью, и мои глаза слезились - от мучительных сожалений, не от света. Я страстно жалела, что не поехала к любимому, не пала на колени, не принялась умолять впустить в его жизнь. Какое-то чувство подсказывало, что ещё не всё кончено! Женя до сих пор что-то ко мне испытывал, раз заботился обо мне, отвечал на звонки, не отказал категорично на мольбу о его любви.
И... он молчал со мной. Не повесил трубку. Не сказал: "Ты меня отвлекаешь. Не звони мне больше!". Это было много, очень много! Возможно, он откликнулся бы на мои просьбы и уговоры, позволив быть рядом. Я прерывисто вздохнула, испытывая в глубине души уверенность, что не была бы единственной. И всё же с этим я бы смирилась! Обманывала бы себя, притворялась, что меня это не ранит – лишь бы он был со мной! Вот только Женя всё равно бы знал что я чувствую. Это бы ему надоело, и он бы снова сдал надоевшую собачку в приют – и с этим смириться было невозможно!
Собственная прогнутость, испорченность, беспринципность и слабость вызывали отвратительное ощущение: презрение к самой себе. Отвращение - почти ненависть. Я начала тихонько ненавидеть себя за то, что гнулась под Женю с податливостью расплавленного шоколада в небрежных пальцах! Нет, не гнулась - он меня сломал. Извратил. Испортил. Но он бы не сумел, если б я была чистой, как стёклышко и твёрдой, как алмаз. Значит, во мне самой крылась гнильца; и споры плесени разрослись, как на испорченном персике, оплетя характер и душу.
Я чувствовала себя ужасно: огромное недовольство собой и безумная тоска по Жене переполняли меня, как дождевую бочку в ливень. Отвернулась к иллюминатору всем телом, прячась от любопытных слёзы, скрывая ручьём текущие по щекам слёзы. Уткнувшись лбом в холодное стекло, утомлённо сомкнула веки. Женя пожалел бы меня. Пожалел и полюбил. Полюбил и бросил. Бросил и забыл. И я бы забыла - потому что умерла бы.
Я смотрела на облака и думала о том, что хотела бы, чтобы после смерти моя душа взмыла в небо, как наш самолёт и стала такой же белоснежной и сияющей. Но она не будет сияющей; не поднимется в небо: свою душу я ощущала чёрной, как сажа, от горя и тяжёлой, как стопудовая гиря. Ей не воспарить: она могла только ползать.
- Рождённый ползать летать не может, - прошептала горько, кусая губы.
Я не была рождена ползать: раньше я летала. Порхала. Парила! В объятиях Жени - парила. Однако теперь не способна была больше ни на что; зато он - летал. Летал и без меня. Наверное, даже выше, чем со мной - Настя ведь заоблачная птица. А я... глупая курица! Жалкая пернатая пичужка с подрезанными крыльями, провожающая страдающим и завистливым взглядом улетающего орла с птицей в райском оперении.
И снова, невзирая на душившее отчаяние и слёзы, в душе затеплилась благодарность к Ларисе. Если бы не её решимость не пускать меня к Жене, я уже билась бы челом в его ноги, убивая последние капли тёплого чувства ко мне, если оно ещё сохранилось в его душе. Брезгливость, презрение, жалость с оттенком снисхождения - разве они не убьют любую, самую крепкую привязанность? А ведь о крепкой и речи не шло.
Вспомнилось, как любимый спросил меня в прошлом декабре, поставив перед выбором: что я предпочитаю: чтобы он сохранил самоуважение, но расстался со мной или жил со мной - и потерял уважение к себе?" Я тогда не понимала его, не понимала что именно испытывает Женя и почему. Откуда такие мысли?! Мне казалось, что он драматизирует. Но сейчас на своей шкуре поняла о чём он говорил. Я тоже ощущала себя именно так: пойти к Жене, быть с ним означало полную потерю уважения к себе. А быть без него...
Самолёт начал снижаться. Пассажиров попросили пристегнуться. Достав из кармана бумажный платок, отёрла слёзы. Женя сделал свой выбор - а я делаю свой. Мне придётся научиться жить без моего солнца - жить во тьме и не погибнуть. Жить с сердцем на привязи, вечно рвущимся к мужчине, которому оно не нужно. Жить, потому что я нужна своим близким.