Выяснилось, что под родственниками подразумевались многочисленные родственники его жены, большинство из которых жили в городе и поблизости - они восполняли Кропоткиным нехватку общения с сыновьями. Раньше я была не в курсе их семейного положения, даже не знала есть ли у Валентина Андреевича дети.
Оказалось, что есть: трое сыновей. Двое были женаты и работали один в Канаде, другой - во Франции, а третий занимал пост топ-менеджера в крупной компании в Москве. Галь с мужем очень скучали по детям и внукам, восполняя нехватку общения с ними общением с племянниками и племянницами, одним из которых был Рафаэль.
С ним и у меня установились тёплые, дружеские отношения. Он как-то очень быстро проник сквозь мой защитный барьер в виде отстранённости, который я выставила вокруг себя - потому что не хотела расспросов; не хотела близко сходиться с людьми. Не хотела выплывать из своего полутёмного мира, который был весь наполнен Женей - мечтами о нём, мыслями, страданиями по нему и всепоглощающим желанием его любви. Остальные люди воспринимались чужаками; инопланетянами, посягающими на мой Рагнарёк. В сумеречном пространстве своего внутреннего мира я не хотела видеть никого... кроме тени Жени.
Его тень была со мной всегда. Её общество я предпочитала любому другому - и это делало меня неподходящим человеком для времяпровождения в компании. Я была отсутствующей, невнимательной, безразличной; не вслушивалась в разговоры, предпочитая слушать тень любимого - его слова, всегда ласковые, добрые, нежные. Никогда тень не говорила мне резвостей, как сам Женя; никогда не насмехалась надо мной; никогда не жалила, не колола. С ней я никогда не чувствовала свою ущербность, убогость, глупость, потому что его тень меня любила... Как он сам когда-то.
Я не могла отказаться от этой любви - и не могла получить её от Жени. А вот его тень, воцарившаяся в моей голове, давала мне подобие тех чувств, которыми я так дорожила – чувств, которые нужны были мне как воздух, как вода, как пища! Из-за неё я была плохой гостьей: рассеянной и неинтересной. Совесть периодически упрекала за то, что не уделяю должного внимания хозяевам, тогда я делала над собой усилие, выныривала из полутьмы, наполнявшей душу, вступала в беседу, улыбалась, задавала вопросы... И тихо скатывалась обратно в свой полумрак, к своей тени, опять слушала только её.
Не знаю как меня терпели Кропоткины! Однако с их стороны я видела только ровную, искреннюю, неизменную теплоту и... Принятие. Они не пытались меня изменить, встряхнуть, растормошить, выдернуть из моего оцепенения - я ведь порой часами сидела на одном месте, глядя перед собой пустым взглядом и слушая сладкие речи Жени. Его бледной тени, точнее. Впрочем, в темноте ничто не кажется бледным - и его тень не казалась: это солнце выявило бы её призрачность - свет или... сам Женя. А в их отсутствие его тень, наоборот, приобретала полноту и казалась почти живой.
Благодаря тому, что "любимый" постоянно был со мной, я не страдала. Догадывался ли об этом Кропоткин? Без сомнения. И, видимо, счёл, что мне это сейчас необходимо, потому что предоставил бесценную свободу – возможность углубиться в себя; упасть в объятия Жени в своей голове, раз не могла упасть в них в реальности. Лариса, например, не принимала мою потребность, всё время пытаясь выдернуть из фантазий – оторвать от Жени-призрака. Я сопротивлялась, молчаливо и упорно, из протеста только глубже уходя во мрак.
Но её язвительные колкости и резкие упрёки, настойчивые требования и саркастичные насмешки вспарывали мой тихий, мирный сумрак; сотрясали мой покой. Лариса безжалостно убивала во мне Женю - все следы его любви: жестоко и планомерно уничтожала всех фантомов и двойников, разбивала памятники, рушила пьедесталы.
Из-за неё тень любимого становилась призрачной, таяла, и от этого я остро ощущала страдание. Настолько остро, что даже говорить не могла. Мне казалось, что я умираю - потому что последние частички Жени оставляли меня, я не могла их удержать! А вместе с ними растворялась в небытие и его любовь, а без неё... Я не хотела жить без неё.
В конце концов, я просто заперлась в комнате, отказавшись выходить из неё и не отвечая на просьбы открыть и отозваться. И совесть молчала: чувствовала, что я едва дышу - едва живу и опасалась переполнить чашу моего страдания, подлив в неё чувства вины. Я не выходила из своего убежища три дня - тупо лежала в кровати и смотрела на стену.
Через задёрнутые занавеси на окнах струился солнечный свет - солнце в Израиле яркое, горячее; оно проникало сквозь тёмную материю, пытаясь пробиться ко мне, оживить, напомнить, что не всегда будет ночь - грядёт и день. Надо только его дождаться! Надо... Но я не желала слушать солнце: опускала ресницы, закрывала глаза и оказывалась в полной темноте. Для меня день не наступит. Никогда. Потому что Женя... Женя меня больше не любит.