И даже его тень не могла меня больше утешить, потому что Лариса отравила её. А с ней – и меня. Бедная полуистлевшая тень! Моя жестокосердная подруга почти развеяла её, не подозревая как близко своим "лечением" подводит меня к грани, из-за которой нет возврата. Лишая последнего и единственного утешения, Лариса изживала из меня Женю с решительностью и бескомпромиссностью, свойственной её характеру во всём. И ей это почти удалось.
Бледные лохмотья тени и жалкие остатки воображаемой любви Жени ко мне я спасала в полном затворничестве. В прохладном сумраке: окна были задёрнуты, и в моей комнате работал кондиционер. Я выпила всю воду из графина, стоявшего на прикроватной тумбочке, и съела печенье, по случайности оставленное в комнате. Голодала, но выходить не собиралась. Пусть это по-детски - мне всё равно. Я всё ещё живу - не нарушила слова, данного маме. И почти развоплотившийся призрак Жени ещё со мной - он ещё не покинул меня. Только это имело значение. Ничто другое.
Должно быть, это было какое-то психическое отклонение, какая-то болезнь. Но я давно уже приняла, что Женя стал моей болезнью: он сам был болен и заразил меня собой. Сам любил меня больной любовью и научил такой же любовью любить его. Я помнила, как муж говорил как-то, что я - его хроническая болезнь, но он не желает от меня вылечиваться. Он вылечился. Забыл меня - и выздоровел. А я погибала от вызванных им осложнений. Он инфицировал меня своей любовью, а я оказалась не в состоянии сопротивляться вирусу. От любви к нему у меня не было противоядия.
На моё счастье рядом со мной был доктор. Не тела - душ. Он отвёл меня от грани. Кропоткин спас меня, погибавшую от душевной боли. Когда я не вышла ни утром, ни вечером первого дня, полностью игнорируя увещевания, настояния и упрёки Ларисы, высказанные холодным, ранящим тоном сквозь дверь; мягкие просьбы Галь прийти покушать; острожные постукивания и уговоры Рафаэля, к вратам моего убежища пришёл Мастер душ.
Он прогнал всех от моей спальни, дав мне то единственное, чего я хотела от людей - чтобы они оставили меня в покое. Утром второго дня он пришёл снова, спокойно и мягко сказал, что я могу оставаться наедине с собой сколько захочу и что никто не будет меня беспокоить, но попросил взять поднос с едой, который он оставил у двери.
Я не откликнулась: в моём обесточенном теле не осталось ни физических, ни душевных сил вставать. Мне незачем было вставать, потому что в моей жизни не было цели и не было смысла. Моя жизнь была кончена. Я впала в апатию и оцепенение; в какую-то спячку, как лягушка зимой, устроившись в белых простынях кровати, как медведь - в берлоге.
Однако это не был сон: это была дрёма-явь: я сознавала происходящее - и не желала принимать в нём ни малейшего участия. Я ощущала биение и ток жизни; наблюдала и слышала его ход, но не хотела быть его частью. Ничего не хотела: ни двигаться, ни есть, ни дышать! Только Женю. А Жени не было. Даже в моей голове его больше не было - потому что слова, которые говорила мне его тень ощущались ложью. Ларисе всё-таки удалось убить во мне веру к Жене, пусть и к его тени.
Я понимала, что это не Женя говорит мне: "Любовь моя" - это я сама говорю себе! Не Женя шепчет утешения - я сама шепчу их. Не его голос заверяет меня в вечной любви и верности, а мой. Я ощущала шевеление своих губ, слышала шелест собственного голоса. В нём не было отличавших его прежде звонких ноток и оптимизма, и мягкости; он был тихим и разбитым. Надломленным. А главное, он был моим! Моим! Не низким и хрипловатым голосом мужа, который я так отчаянно хотела слышать.
Услышать любимого я не могла - это было вне моей власти - зато могла слушать о нём. И слушала. Валентин Андреевич говорил со мной о Жене. Начиная с утра второго дня моего затворничества, он приходил и заговаривал о том, кто владел моим сердцем и всеми помыслами. Говорил по несколько минут и уходил. Причём, говорил всегда нейтрально, с доброжелательным оттенком, не как Лариса, чьи слова сочились ядом и пропитаны были полынной горечью!
В речах Кропоткина не было ничего негативного, отталкивающего - отталкивающего меня от него. Ничего ранящего. Ничего болезненного, безжалостного - ничего, что всадило бы нож в мою открытую рану. Он просто разговаривал о моём любимом, как хорошо воспитанный и благожелательно настроенный человек будет отзываться о незнакомом ему человеке, о котором слышал что-то хорошее.
Вот в чём была разница между Валентином Андреевичем и Ларисой, да и всеми моими близкими - они все видели в Жене один негатив. Считали его гадкой чёрной кляксой на чистой белой странице моей жизни. Побуждали перевернуть её, отказываясь принимать, что он пропитал собой всю тетрадь - меня. Что она уже не пустая и не белая - она чёрная, и в этой черноте нарисованы его черты. На каждой странице. Сколько ни переворачивай их - повсюду Женя, его любимые черты. И пусть чёрным по чёрному - для меня уже не было другой жизни.