А Валентин Андреевич не судил. Не старался обелить мою тетрадь. Не ужасался тому, какая она чёрная! Не приклеивал к ней ярлыки и... Не пытался стереть дорогой мне портрет. Наверное, если бы взялся хорошенько, он смог бы, но стирались бы эти линии вместе со страницами. Кропоткин предпочёл сберечь мою тетрадь - позволить её страницам существовать заполненными, чем протереть до дыр страницы и... истереть тетрадь до полного истрёпывания. После этого её осталось бы только выбросить. Сейчас она была непригодна ни для чего: ни для писания, ни для рисования, но она была цела. Валентин Андреевич счёл, что важнее сохранить целостность тетради, чем пытаться переписать страницы.
Следующая глава в среду вечером.
Глава 94
Дорогие читатели, сейчас только половина. Сегодня-завтра доправлю и выложу остальное.
Позволив мне быть такой, какой я только и могла сейчас быть, Валентин Андреевич сохранил мою изодранную страданиями душу. Она была больна, и он её лечил, прежде всего прописав мне полный покой. Кропоткин относился ко мне как к тяжелобольной: говорил негромко, спокойно, мягко - ничего волнительного, ничего тревожащего! Ничего такого, что побудило бы меня закрыть глаза, заткнуть уши и отвернуться - от разговора и... от жизни.
Слова, которые обращал ко мне этот удивительный человек, напоминали ручеёк: тоненький, тихонько журчащий - так тихо и ненавязчиво, что не нарушал моей глубочайшей внутренней отрешённости. Они едва затрагивали моё сознание, тем не менее, капелька за капелькой просачиваясь мне в уши, и по артериям, с кровью, которую медленно и неохотно гнало сердце, находили путь к остовам деревьев, оставшимся от сада Любви. Для их корней речи Кропоткина были целительной влагой, но настолько они были высушены страданиями и болью, что эти капли ими практически не ощущались. Не может куриный дождик возродить пустыню!
А Валентин Андреевич будто не замечал тщеты своих усилий; будто не сознавал, что зря тратит на меня своё драгоценное время, которое мог бы употребить с гораздо большей пользой: например, помогая тем, кому ещё можно было помочь или просто отдыхая после выматывающего дня вместо того, чтобы простаивать у меня под дверью. Похоже, он вовсе не ходил на работу: во всяком случае, и на второй, и на третий день мой друг очень часто подходил к двери - в течение всего дня. Но я, прогружённая в прострацию, и не задумывалась о том, почему слышу его голос в рабочие часы.
Поначалу присутствие Кропоткина за дверью оставляло равнодушной, но неприятных эмоций оно не рождало, поэтому я просто игнорировала его. А Валентин Андреевич не требовал от меня никакой реакции: не просил отозваться, выйти, поесть. Даже поесть, хотя я так и не взяла тот поднос с едой, который мне приносили, и он знал, что еды в комнате нет. Но Кропоткина это словно не волновало – вообще ничего не волновало: он был на какой-то своей, космической и внеземной, волне совершенного покоя и умиротворения, которое распространял вокруг себя, как другие распространяют раздражение или тревогу.
Звуки его голоса были пронизаны теплотой и спокойствием; и постепенно я осознала, что мне приятно их слышать. Они были такими задушевными... Приятными - никогда не беспокоили, не напрягали. Пожурчат-пожурчат несколько минут под дверью - и наступит тишина. Через некоторое время – полчаса, час - раздастся лёгкое поскрёбывание в дверь - не просьба открыть, а скорее, сигнал, которым Кропоткин извещал меня о своём приходе; звуки снова пожурчат-пожурчат – и опять тишина.
Этот тонкий манипулятор выработал у меня рефлекс собаки Павлова! Я начала ждать его прихода; прислушиваться не раздастся ли поскрёбывание, а следом - мягкий голос, говорящий о Жене. Я хотела слушать его! Слушать чаще! Будто почувствовав моё желание, Кропоткин стал проводить у моей двери дольше времени. Моё желание слушать увеличивалось пропорционально - ведь Валентин Андреевич рассуждал об интереснейших вещах, обрывая свою мысль на самом захватывающем месте.
Как Шахерезада из сказок "Тысячи и одной ночи", он приучил меня желать и ждать продолжения истории. И если поначалу я не желала, чтобы моё уединение нарушали, то вскоре неожиданно для себя обнаружила, что слушаю, причём внимательно. Выявилось это когда я поняла, что думаю о сказанном Кропоткиным. Думать в моём состоянии апатии, депрессии и потери интереса к жизни было то же, что огромные камни ворочать – чересчур тяжело, мне не под силу. Ни о чём думать я была не в состоянии: эти камни сами катались в моём мозгу - и приводил их в движение, словно маг земли, Кропоткин!