Никто не стал меня утешать. Не сказал: "Пустое! Не рыдай ты. Лучше пей!" Кроме моих полузадавленных всхлипываний в кухне не звучало ни звука. Осторожные шаги проследовали к двери - и затихли. Мне стало ещё горше: должно быть, я уже настолько опротивела людям, что они уже выносить меня не могут! На плечо мягко легла тёплая рука; Кропоткин вздохнул - и промолчал.
Я тоже молчала; тихо плакала, глуша в груди всхлипывания. Что я могла сказать? Как сожалею о том, что свалилась им на головы, как чёртик из коробочки со своими проблемами и заморочками, никому не нужными и непонятными?! Вломилась в дом, заставила Валентина Андреевича пожертвовать работой ради того, чтобы вытащить меня из пучин отчаяния и тенет голодовки? Чего стоят мои сожаления?! Чем я могу отплатить этому человеку за его великую доброту?! Новыми проблемами?..
Его рука лежала на моём плече в жесте утешения и поддержки, вливая в меня успокоение и ободрение. Повернув лицо, прижалась к ней щекой так, как прикасалась бы к святыне. Потом взяла обеими руками и поцеловала - бережно, вкладывая в прикосновение всю благодарность, которую способна была ощутить в своей ослабленной, больной душе! Слёзы закапали на тыльную сторону его ладони - потому что чувство вины говорило во мне чуть ли не сильней благодарности!
- Ну, будет, будет, дочка, - севшим голосом пробормотал Валентин Андреевич.
И я поднялась на дрожащих ногах, кинулась ему на шею и зарыдала. От этого ласкового, такого понимающего: "Дочка"! Он понимал меня, мой друг, мой благодетель, мой... названный отец. Смела ли я называть его отцом?! Но он был, был моим отцом - духовным отцом. Был. Он был мне послан свыше, не иначе.
- Валентин Андреевич, - прошептала со слезами, - спасибо вам! Спасибо...
Я плакала, а он обнимал меня и просто держал в объятиях, позволяя выплакаться; деля со мной тяжесть, лежавшую на сердце после того, как Женя от меня отказался. И я почувствовала, что мне стало легче: Валентин Андреевич снял с моей души часть груза, переложив на собственные плечи - на собственную душу, потому что захотел помочь. Кропоткин был настоящим эмпатом - человеком, способным ощутить, постичь и разделить эмоции и переживания, которые испытывал кто-то рядом с ним. Мой друг облегчил мою ношу.
- Спасибо! Спасибо, - шептала я, ощущая себя так, словно меня выдернули из-под груды камней: легко.
А вот на лицо Кропоткина, наоборот, легла печать усталости и опустошения - мои камни пригнули его к земле.
- Не надо, - прижала я руку к губам в испуге и глубочайшем раскаянии. - Не надо, пожалуйста, Валентин Андреевич! Не делайте этого!
Но он только с мягкой улыбкой покачал головой.
- Не беспокойся, Анжелика, всё в порядке.
На кухню вошла Галь, без сомнения, привлечённая моими рыданиями и восклицаниями. Я опустила глаза - вряд ли она такая же всепрощающая, как Валентин Андреевич. Ей не может нравиться, что я оккупировала её дом и её мужа, как злостный захватчик! Галь меня удивила: подошла и молча обняла, привлекла к своей груди; положила ладонь на затылок - и моя голова сама собой опустилась ей на плечо. Из самой глубины души вырвался прерывистый вздох.
Вот она какая - Доброта! Простая человеческая доброта. Просто обнять... Просто сказать доброе слово... Вовремя. Или не сказать ничего - но не сказать и упрёка. Галь не сказала ничего, лишь погладила меня по волосам, как гладят тощего подзаборного котёнка: кто-то из домашних принёс домой, а она его приголубила. Отстранилась и сказала:
- Садись попей.
И я села, взяла чашку, отпила сока. От его вкуса и запаха во мне проснулся дикий голод! Аппетит вернулся, но мне захотелось больше, чем есть – мне захотелось жить. Поделившись со мной светом своих прекрасных сердец, Кропоткины насытили мою душу чем-то, что один сок дать бы не смог. Я вдруг увидела, что жизнь - не чёрный беспросветный мрак; не холодный, пустой подвал! Даже… если это жизнь без Жени. Есть в ней свет. И есть ради чего жить – своей невероятной добротой эта семейная пара возродила меня к жизни.
Эти люди - посторонние люди, в принципе - вложили в меня частичку своей души. И я не могла отплатить им чёрной неблагодарностью: поглотить их свет, не воздав за него. Они дарили его мне, чтобы осветить мой мрак - чтобы мне стало легче; чтобы я жила; ела. И я ела, точнее, пила, радуя щедрую хозяйку своей жадностью до её угощения. Валентин Андреевич не позволил переедать – когда моя рука потянулась к хлебу, предостерёг, сказав, что надо выждать полчаса-час перед новым приёмом пищи.