- Ты слишком долго не ела, - объяснил. – Первое время нужно будет питаться очень маленькими порциями.
Голод подзуживал пренебречь его настояниями; с огромным трудом принудила себя отложить хлеб.
- Спасибо, было вкусно! – поблагодарила хозяйку.
- На здоровье, - улыбнулась она.
Под её взглядом я смутилась: это прозвучало как пожелание здоровья в самом прямом смысле! И, пожалуй, оно было как нельзя кстати. Скромный обед оказался непривычно тяжёлым и сытным для моего съёжившегося желудка, отвыкшего от еды. Потянуло в сон. Кропоткин не дал сразу лечь спать: попросил пересилить сонливость.
- Чуть позже поспишь, - сказал он.
Побуждаемая им, перешла в гостиную - там меня ждали Рафаэль с Ларисой. Увидев её, я остановилась. Наши взгляды встретились: подруга смотрела пристально и напряжённо. Я не могла заставить себя сделать ей навстречу ни шагу. "Это же Лариса!" – включился мозг, призывая вспомнить, что она - один из самых близких и родных мне людей, моя семья, фактически! Но сердце... Сердце разрывалось между любовью к ней и... преданностью Жене - любви к нему.
Лариса была настолько против этой любви; так яростно стремилась выкорчевать её из меня - самым болезненным образом, что теперь я инстинктивно опасалась к ней подойти. Ведь моё сердце было сплошь оплетено корнями любви к Жене. И пусть они сухие - если их выдрать, сердца не останется, в нём будут сплошные дыры! Пустота. Если вытащить эти безжизненные корни, моё сердце раскрошится и опадёт пеплом, потому что ничто больше не будет его поддерживать, сохраняя его форму.
А я не хотела их вытаскивать, категорически не хотела! Эти корни, пронзившие моё сердце, как стрелы Амура, были мне дороги! Дороги! Так дороги, как только может быть дорога любовь. Они и были любовью - олицетворяли любовь, воплощали, несли её и питали, и сами питались ею. Я не могла расстаться со своим иссохшим садом. Он нужен был мне даже такой – почти неживой.
Я не желала пускать в опустошённое святилище жестокую Ларису: она вошла бы в него с огнём и мечом, ничего не оставив от моего сада – уничтожив всё: и его самого и любые напоминания о нём. Подруга не понимала, что иссекая эти деревья, такие недвижимые теперь - ни одна веточка на них не шелохнулась бы – она заодно изрезала бы мне на куски сердце, ничего не оставив и от него.
Отведя взгляд от бледно-голубых глаз, я отвернулась; потом опомнилась, повернулась к Рафаэлю, заговорила. Но от Ларисы прятала глаза. Рафаэль был очень мил: ничем не дал понять, что считает меня сумасшедшей русской, повесившейся на его дядю со своими тараканами! И, немного поговорив с ним, мне стало ясно, что он так не считает. Наоборот, Рафаэль держался с такой непринуждённой раскованностью, словно моё присутствие было в порядке вещей; словно с другими людьми – беспроблемными - его дядя и не знался.
На самом деле я практически не разговаривала, ограничившись всего несколькими словами –энергии было совсем мало. Посидела совсем недолго: Валентин Андреевич вскоре посоветовал мне пойти отдохнуть. Я пошла – Лариса за мной. Кропоткин не стал нас сопровождать, как я в глубине души надеялась – мой защитник остался с Рафаэлем в гостиной, отчего я ощутила разочарование и... страх.
Я боялась, что Лариса снова начнёт нападать на меня и на Женю; снова станет требовать выкинуть его из головы и из сердца! Мои опасения не сбылись: когда мы зашли в комнату, и я нехотя повернулась к ней, чувствуя ужасную усталость, грусть и напряжение, подруга приблизилась и молча обняла. Я вздохнула, как гиппопотам, но в ответ не обняла: я знала, что она ненавидит Женю и хотела бы, чтобы он сдох... во мне.
- Прости, Анжел, - негромко произнесла Лариса, - я была неправа.
Перестав отворачиваться, в изумлении подняла голову. Тонкие губы подруги скривились; она отстранилась.
- Перегнула палку.
Я снова выдохнула, долго и тяжко, будто во мне скопились мировые запасы углекислого газа!
- Спасибо Валентину Андреевичу, - с большим уважением поблагодарила она кудесника, вырвавшего меня из тёмной и холодной реки Безразличия к жизни, на дно которой я опустилась.
Мы помолчали. Я снова вздохнула, как крокодил.
- Я хотела помочь, Анжел, - тоже со вздохом произнесла Лариса. - Но судила по себе: я бы отсекла, сожгла всё, что было. Уничтожила. А ты... – она с досадой посмотрела на меня и признала: - Ты не такая.
- Я не могу уничтожить, Ларис, - ответила со слезами. - Не хочу, не хочу...
Она покачала головой - с грустью.
- Не объясняй - мне не понять. - Ты хочешь держаться за него и не хочешь отпускать, - констатировала, скрещивая руки на груди. - Мне не понять, - повторила мрачно. - Но это твоя жизнь. Кропоткин хорошо промыл мне мозги на эту тему, пока ты... – поджав губы, она опять покачала головой. - Так что живи как хочешь.