Мои губы сами собой разъехались в слабой улыбке.
- Я давно его забросила, тот блог.
- Начни новый, - посоветовала Лариса, словно вспомнив о происхождении того, прежнего - мы же тогда отдыхали вместе с Женей, когда я открыла свою страничку!
Мы постояли молча, обнявшись, потом Лариса погладила меня по щеке, сказала: "Ну всё, пока!" и ушла. А я упала на кровать и провалилась в сон. Ларису провожать не встала, потому что спала, как убитая. Почти убитая - своей голодовкой, страданиями, и... Женей. Им.
Я спала почти сутки. Когда проснулась, чувство было такое, будто и не спала вовсе: я ощущала себя абсолютно разбитой и физически, и эмоционально. Раздавленной: даже не гусеницей - кровью от гусеницы, которую переехал велосипед. Зелёным пятнышком на дороге, которое смоет первый же дождь.
Хуже всего, вернулось одолевавшее меня безразличие. Ко всему. Ничто не пробуждало ни интереса, ни просто отклика. Я лежала в своей кровати, как мумия. Отличие состояло только в том, что эта мумия была свеженькая, в соку, а те, в саркофагах - сморщенные и усохшие. Впрочем, голодовка и меня знатно "усушила". Мне самой было плевать, а вот Галь смотрела на меня и сетовала - переживала. Поила меня сначала процеженными овощными соками, а потом - бульоном.
У Кропоткиных я стала эгоисткой высшей пробы - абсолютной и бессовестной! Лежала в чужой квартире, на чужой постели, у чужих людей - и не чесалась. Не двигала и пальцем, чтобы что-то изменить: снять своё жильё, переселиться, кормить себя сама, в конце концов! Галь не обязана была меня кормить! А Валентин Андреевич - приходить, садиться рядом и держать за руку.
Я должна была поступить, как порядочный человек - как независимая, самодостаточная женщина... Но я просто лежала и спала. Или плавала в пустоте. В моей голове больше не носились мысли: она опустела. Вот только безмыслие не пошло ей на пользу: она стала не лёгкой и светлой, а тяжёлой и чугунной. Неповоротливой. Пушечным ядром. В редкие периоды, когда во мне начинали ворочаться мысли, я желала, чтобы пушка, наконец, выстрелила и ядро взорвалось, избавив меня от страданий!
Почему я так думала? Ведь в моей жизни не было страданий - была лишь Пустота. Вакуум. Огороженность настолько полная, что можно назвать бегством. Или отшельничеством - только в отшельники обычно подаются люди, ищущие просветления и покоя, а я... Я желала забвения - забыться и ничего не помнить: ни себя, ни Женю, ни... Нас.
Как прежде я воображала, что Женя тут, со мной, так теперь я всем существом сконцентрировалась на одном: забыть. Не помнить, не думать, не знать. Абстрагироваться от реальности. Реальности нет! Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Ни Жени, ни меня. Никого. Я не живу - меня нет. А если меня не существует, то нет и необходимости... жить; решать проблемы: искать жильё, переезжать, ходить в магазин, есть.
В своём сознательном отрешении от реальности я бы погибла - от голода и обезвоживания. Но меня кормили и поили - не оставляли в покое до тех пор, пока не проглочу несколько ложек супа, не поем хотя бы чуть-чуть! Я покорялась - ела и пила, не открывая глаз, потому, что потом меня оставляли в моей Пустоте.
В своём побеге от реальности я не желала, чтобы меня что-то из неё выдёргивало. Слова, звуки – я не хотела слышать ничего! И Кропоткины смиренно приняли мой каприз. Хотя... это не был каприз, это была потребность - глубинная, насущная необходимость. Не слышать людских голосов, быть избавленной от суеты – это было нужно моим нервам. Моему разуму, который, кажется, решил, что не в состоянии больше выдерживать тягот реальности и сошёл с ума. Я сошла с ума. Женя свёл меня с ума, сделав своей половинкой.
Я ведь была его сердцем - сколько раз он это повторял! Неудивительно, что я впитала с поцелуями его безумие. Или я всегда была безумна? Родилась безумной в этот безумный мир? Наверное. Скорее всего. Иначе никогда не купилась бы на авансы Жени - бежала от него как от огня! Отпустила, когда он хотел уйти, тогда, в машине, в самом начале наших отношений. Когда сказал, что он - сумасшедший. А ещё лучше - никогда не начинала бы этих отношений, никогда не целовалась с ним!
Понятно, почему отшельники удаляются в пустыни - моя Пустота была неполной: шелестела работающим кондиционерам и негромким щёлканьем замка в открывающейся двери, когда Галь приходила меня кормить. Её почти бесшумными шагами в домашних тапочках на мягкой подошве. Её приглушённым, ласковым голосом, просившим поесть, - в нём, невзирая на всю ласковость, звучала твёрдость, вынуждавшая меня подчиняться. Моя Пустота полнилась звуками жизни за окном и гудками машин. И голосом Кропоткина, повторявшим, что всё будет хорошо.