- Галь, вы не понимаете... - расстроенно и возбуждённо начала я, - я должна...
Она меня и слушать не стала - повлекла на кухню, и я нехотя пошла, упираясь - словами:
- Вы не должны заботиться обо мне! Это неправильно... Я вам никто. Галь! Ну, пожалуйста...
Молила я напрасно: никто никуда меня отпускать не собирался. Вместо этого меня усадили на диванчик.
- Галь, вы не понимаете - я так не могу!.. - не отступалась я.
- Валя тебе покажет Кузькину мать, - вспомнила его жена своё советское прошлое, и я прикусила язык.
Я потому и хотела уйти, ничего не говоря заранее, - знала, что он не отпустит! В своей неизмеримой доброте Кропоткин был непрошибаем, как танк. Галь посмотрела на съёжившуюся меня и рассмеялась.
- То-то же! - пошутила, разливая чай по чашкам. - А то вы посмотрите на неё - собралась убежать, да ещё тишком, ни словечка не сказав!
Я покраснела до ушей!
- Галь, Валентин Андреевич меня не отпустит - только поэтому я...
- И я не отпущу, - сообщили мне с широкой улыбкой.
Я потупилась, чувствуя как глаза наполняются слезами. За что на моём пути встречаются такие люди?! Настолько душевно щедрые, тёплые, любящие! Добрые. Замечательные! Почему они так добры ко мне?! Я ничем, ничем этого не заслужила! Только использовала их - самым злостным, беззастенчивыми образом! Галь посмотрела на моё пунцовое, расстроенное лицо и пододвинула чашку. Запах зелёного чая, чудесно благоухавшего жасмином, наполнил ноздри. С глубоким вздохом обхватила чашку обеими руками. Чем им отплатить?..
- Нам что - комнаты для тебя жалко? - с улыбкой в голосе спросила хозяйка дома. - Стоят пустые. Живи спокойно!
- Вы не понимаете... - прошептала я.
- Всё я понимаю, - решительно перебили меня. И мягко прибавили: - Ты ж нам как дочь.
И я зарыдала! Отодвинула чай, уткнулась лбом в стол и зарыдала - горько, отчаянно! Почему? С чего? Такая доброта, такое отношение должны вызывать одну радость и благодарность - уж никак не отчаянные рыдания!
- Твоей маме мы вернём тебя весёлой и беззаботной, как птичка, - сказала Галь. - А пока весёлой не станешь, будешь жить с нами, - посуровел её голос. - Так что если хочешь поскорей вернуться домой - слушайся Валю.
- Я буду слушаться, - прошептала, вытирая слёзы.
И я слушалась. Вернувшийся с работы Валентин Андреевич поддержал супругу, запретив мне переезжать куда бы то ни было, пока он не даст разрешения. А на мои смущённые объяснения, что мне страшно неловко их стеснять, ответил серьёзно:
- Ты не стесняешь, Анжела. Мы рады, что ты живёшь у нас.
И я со слезами приняла их великодушную заботу. Чувства, которые я испытывала, сложно передать словами! Я была глубоко тронута... Нет, "тронута" не отражало того, что я испытывала. Их отношение меня ранило в самое сердце - ранило своей необычайной добротой. Оказывается, доброта, как и любовь, может ранить! Хотя, это и была любовь - любовь к ближнему: искренняя, деятельная, неподдельная.
Кропоткины видели, что я нуждаюсь в помощи - и помогали: широко, не скупясь, с щедростью истинно больших сердец. Они меня повергли в страдания этой своей бездонной заботливостью и отсутствием эгоизма! Им-то что с того, буду я жить или нет и как?! Им от этого не холодно, не жарко! Но они так не считали.
Контраст между ними и мной был сногсшибательным. Меня расплющило их добротой. Насколько огромны и впечатляющи они были в величии своих сердец, настолько же я была мелка и... жестока. Я была жестока. Они были милосердны, тогда как я – жестока: к своим родным, к своим друзьям, к Кропоткиным... Ко всем, кто меня любил, для кого я что-то значила. И... я была очень жестока к себе - потрясающе жестока. А когда недобр к себе будешь ли добр к другим?
Можно было обвинять в моей жестокости Женю. Однако, раздумывая об этом в тишине своей комнатки, я поняла, что дело во мне. Женя мог послужить триггером: он мог заложить пули в мой пистолет, но выпустила их я. Стреляла я - и по себе, и по близким. Я - не Женя. Это я чуть не убила себя; бабушку; братика. Чуть не погрузила маму в вечный траур по мне. Чуть не нанесла подругам рану, шрам от которой не свести никогда! Всё это едва не осуществила я!
И не моя заслуга, что мне это не удалось. Я рвалась из всех сухожилий дойти до конца - мне просто не позволили. Не позволил Женя, когда спас - против моей воли - от зависимости от наркотиков. Я бы погибла от передозировки, сто процентов, безалаберная идиотка, какой я была! Не позволила Лариса, когда вызвала скорую, выломала дверь и спасла меня, истекающую кровью в ванне. Спас Кропоткин, когда я вознамерилась уморить себя голодом и полным безразличием к жизни.