Память о поступках, которые я совершала, жгла мои внутренности, будто калёным железом, выжигая жалость к себе; выжигая слабость; выжигая... любовь. Да, даже любовь - то, что я считала и называла любовью к Жене! Это не была любовь! Любовь - это когда помогаешь другим, как Кропоткины: заботишься, исцеляешь, вытаскиваешь из мрака, холода и отчаяния! А когда, наоборот, повергаешь во мрак, холод и отчаяние, как я повергла бы всех своих любимых - это не любовь. Это... месть. Это зло. Это... предательство.
Я увидела себя - настоящую. Слабую. Жалкую. Гнусную предательницу. Злобную и несправедливую. Мстительное существо, на любовь отвечающее чёрной неблагодарностью. Свет души Валентина Андреевича и жар сердца его жены высветили меня во всей моей красе. Во всей моей низости. И это... раздавливало.
Всё во мне трещало по швам от этого давления! Шоры с моих глаз слетели - и правда обнажилась с пугающей наготой. Я не вынесла бы этого зрелища, если б была одна. Может, потому Кропоткин и не захотел меня отпускать - знал, что рассудок, выплывший из болезни и мрака, примется анализировать себя и прошлое. И погрузит меня в новый мрак.
Всё, что я думала о себе прежде оказалось ложью. Качества, которые я ценила в себе - их не было. В начале наших отношений я говорила Жене, на яхте, что моя сильная сторона - преданность. Ха! Никакой преданности в помине не было! Если бы была, я оставалась бы верна своим близким, а я… Я лгала – себе и ему. Ни верности, ни преданности, ни доброты, ни сочувствия – ничего во мне не было. Потому что если бы они были, то проявились бы в критические моменты моей жизни - во время страданий и испытаний, когда обнажается истинная суть человека.
Моя же суть - о, какой она казалась мне низменной! Какой отвратительной! Я возненавидела себя - возненавидела свою слабость, свою никчёмность, всё, всё! Всю себя. Смотрела на себя и не находила ни единого хорошего, светлого качества, ничего позитивного, за что можно было бы зацепиться и вытащить себя из депрессии. Ухватиться, как за перекладину лестницы и полезть выше - вон из чернильной черноты, захватившей в плен душу!
Но лестницы не было и не было перекладин - ни верёвки, ничего, за что я могла бы зацепиться, что удержало бы от падения! Не было ничего, а если и было - в окружавшей меня тьме я не способна была разглядеть путь к спасению своими ослеплёнными болью глазами. Я вошла в глубочайшую депрессию, как в пике! Неслась вниз с устрашающей скоростью, с каждым часом приближая своё крушение, как человека. Как личности. А я больше и не считала себя личностью, втайне проникшись уверенностью, что не заслуживаю ничего, кроме смерти. За то, какая я.
Как личность я перестала существовать - я себя разрушила. Внезапно узрев, что на самом деле полная противоположность тому, какой себя считала, какие качества в людях уважала, какой хотела быть, я испытала сильнейший шок, жгучее презрение и отвержение. Я отвергла саму себя - полностью. Не осталось ничего, кроме чувства вины – ужасного своей интенсивностью, непрекращающегося ни днём, ни ночью. Я не спала - не могла уснуть: слишком потрясло меня осознание себя.
Как говорится, познай себя... Я бы и врагу этого не пожелала! Потому что познание влекло за собой такую неистовую боль, что я задыхалась; погибала от шока, вызванного этой болью. И снова Кропоткин держал меня за руку; и снова говорил со мной, смотрел мне в глаза, но... Я не могла смотреть ему в глаза; вытягивала руку из его пальцев. Он был слишком добр, слишком хорош, слишком светл, а я - слишком низка, грязна и мерзка! Я не имела права пользоваться его добротой.
Невзирая на моё сопротивление, Валентин Андреевич не отступал - шёл за мной во мрак, в который я уходила всё глубже. Звал по имени, брал за руку и тянул за собой. Просил довериться, обещая, что он выведет меня из тьмы; заверял, что всё наладится, и наступит утро; что я буду счастлива; что темнота - это временно. Однако я считала себя недостойной счастья. Я должна была мучиться - платить за всё! И я мучилась - самозабвенно, отчаянно, отдаваясь муке без остатка.
Мои силы таяли на глазах – я уже растратила запасы здоровья своего тела на страдания. Я чересчур долго его истязала - с того времени, как Женя сказал, что расстаётся со мной. Нет - с момента, как он потерял память и перестал меня узнавать. И любить! Хотя... пожалуй, отсчёт можно начать с того счастливого и кошмарного дня, как он женился на мне - и в тот же день бросил... Или ещё раньше - летом, когда мы с ним путешествовали по разным странам. Я же покоя не знала: всё страдала от того, что муж уйдёт, что он уверен, что наши отношения развалятся и что я его покину.