Можно было мешками рассыпать семена любви - они бы не проросли, потому что земля, в которой они должны были закрепиться, прорасти, пустить корни спала: моё сердце спало. Мёртвым сном. Оно ничего не могло родить, сколько ни поливай его любовью. Оно было заколдовано тёмным магом, притворявшимся добрым и светлым.
И так же, как в сказке, в самый нужный момент рядом со мной чудесным образом оказалась "добрая фея", смягчившая действие проклятие. То, что должно было привести к погибели привело лишь к поломке сознания. Проклятие сменилось более лёгким заклятием – Кропоткин в некотором роде его обезвредил. Но здоровье, душевные силы, вера в себя, в людей, в любовь и доверие; в то, что я достойна жить и могу измениться к лучшему; достойна любви и могу найти её с другим мужчиной - всё это было подорвано. Сломано. Было бы уничтожено, да "фея" не позволила.
Попытки навести порядок в моём саду вновь вывели меня из строя. И снова мастеру-механику пришлось чинить забарахливший аппарат: не успевал он налаживать одно, ломалось другое; только приводил в порядок третье - выходило из строя четвёртое. Такой механизм проще выкинуть на свалку, чем ремонтировать.
Видимо, мастер любил трудные задачки и возиться с "машинками". Поломки его не смущали: он осторожно разбирал механизм, чтобы заменить неработающую деталь - и собирал по-своему. И - о, чудо – под его руками механизм начинал работать – правда, иначе, чем прежде. Мастер-то был золотые руки! Разделавшись с механикой, Кропоткин заново подался в садоводство.
Саду не позволили обратиться в чёрный лес, полный ножей-колючек, резавших всё живое: что людей, что чувства. Кропоткин срубил на корню буйные рощи дикорастущих колючих кустарников, скосил заросли сорняков; выкорчевал гнилые, трухлявые деревья, полные злобы, сетований, жажды мести и желания причинять боль - если не Жене, то другим людям. Или себе. Ведь потому эти деревья и сгнили – от недобрых эмоций, распространявших по всему сердцу вибрации зла и разрушения!
Заботливый садовник очистил его от гнили, трухи, осушил топкие, опасные болота, которые неведомо когда и как образовались. Я и не знала, что они там есть! Не чувствовала... Может, потому что не желала знать и замечать? Я ведь тоже бросила свой сад, как Женя. Из отчаяния; из мести: раз ему он не нужен - ну, тогда и мне не нужен! Пусть засохнет! Пусть превратится в труху! И плевать, что само моё сердце превращается в непроходимую чащу и гиблые болота! Зато любовь к Жене умирает. А что с ней умираю и я... Лес рубят - щепки летят.
Садовод с таким подходом был категорически не согласен! Сразу видно: любил он растительность - здоровую, густую, буйную! Молоденькие зелёные росточки и мощные, крепкие корни, толстые ветки и пышные кроны. Больные, высохшие растения с поломанными веточками и пожухшими цветками вызывали в нём жалость. А на гниль он смотрел неодобрительно - и брался вычищать повреждённые, запущенные места, какую бы площадь они ни занимали!
Однако вычищал не огнём, заставившим бы меня корчиться в муках – Кропоткин соскабливал отмершие частицы точечно: один участок за другим, с местной анестезией. Так, чтобы обеззараживание не причиняло ужасной боли, не раздирало душу. Он не резал по живому; не пытал очисткой: Кропоткин изменял пространство моего сердца аккуратно и бережно. Не обрезал впопыхах всё, что попало под руку, примериваясь к каждому деревцу: если оно было здорово, он его оставлял, даже если оно выросло искорёженным и кривобоким.
Из таких - искривлённых, изогнутых, выросших неправильно, - садовник делал бонсаи. Под прикосновениями этого волшебника изогнутость и неправильность переставала казаться неправильностью. Форма каждого дерева начинала восприниматься естественной именно для него, а оно само - уникальным. Ведь каждый бонсай - единственный в своём роде. Особенный. Валентин Андреевич превратил все мои безобразные, поломанные деревья в колыбель редких и удивительных творений природы. И его мастерства.
Благодаря заботливому садовнику мой сад стал выглядеть ухоженно. Красиво. Даже я, пристрастно и неприязненно относившаяся к иссохшим стволам, оставшимся от моей любви, не могла не признать: мой сад был красив. Своеобразной, чуть жутковатой красотой, но она была - странная, какая-то фантастическая, будто родившаяся из сказок Гофмана или миров Лавкрафта. Мой сад напоминал сон безумца - но в своём безумном мозгу безумец видел рай. Вот каким стал мой сад - таким же, как моя любовь к Жене: прекрасным, жутким и... безумным.