А Валентин Андреевич совершенно не испытывал страха! Не боялся исцарапаться колючками, пораниться об острые сучья! Мой полумёртвый сад его ничуть не пугал, не вызывал отвращения или пренебрежения. Кропоткин чувствовал себя в нём не менее уверенно, чем у себя в квартире: ходил куда хотел, делал что хотел, резал, скрёб, подвязывал поломанные ветки, накладывал на них мазь и шины, как на сломанную руку - и они срастались и заживали. Мазью служила чудодейственная смесь слов, настоянных на любви и самоуважении.
Сад не противился попыткам его облагородить, улучшить, изменить; не царапал храбреца, но и не наполнялся жизнью. С виду он хорошел, как аккуратно причёсанная девочка с пышным бантом на голове и в нарядном платьице, которую мама собрала в школу на первое сентября, но внутри оставался всё тем же: безжизненным. Но не гиблым - только спящим. Спящим так глубоко, что даже чудному умельцу-садоводу не удавалось его пробудить! Пока – не удавалось.
Впрочем, садовод не хватался за всё сразу, довольствуясь до поры до времени внешними улучшениями. И мой сад послушно принимал форму, которую задавал ему Кропоткин, потому что кудесник не трогал главного: не пытался искоренить любовь к Жене. Иначе сад вмиг обратился бы против садовода, сочтя его захватчиком.
Хоть и спящий, он сумел бы себя защитить: большинство растений стали ядовитыми. Пока они спали, сок не циркулировал по жилам деревьев и яд не причинял вреда никому: ни самим деревьям, ни моему сердцу, ни Кропоткину. Но если бы он попробовал их спилить... Яд отравил бы и его, и моё сердце.
Однако Кропоткин не трогал их: ядовитые растения не виделись ему плохими или больными. И действительно: они были здоровы, просто ядовиты - отравлены злым волшебником, его калечащей любовью: любовь к Жене наполняла их ядом. Но если Валентин Андреевич и вынашивал планы вырезать эти ядовитые дремучие дебри, он об этом не распространялся - и никаких попыток не предпринимал. Кропоткин не покушался на святое - и сад его не трогал, позволяя садовнику делать всё, что он хотел: ходить туда-сюда по заповеднику, гладить кору, подравнивать кроны и наводить порядок - внешний. Ну, и гниль соскребать.
Когда он с этим разделался, волшебник отпустил меня на волю. Каждый день наказывал мне пойти "погулять, подышать воздухом". И я шла. Я была его творением - собрана им, он знал каждую детальку во мне: это его шурупчики и винтики крутились, приводя меня в движение, его программы заставляли жить: дышать, есть, двигать ногами и... слушаться своего творца, вдохнувшего в поломанную чужой прихотью, безразличием, небрежностью игрушку новую жизнь!
И я смиренно шла на прогулку "дышать воздухом" в компании Галь или Рафаэля, или Исаака с Катей, или их друзей. Меня познакомили с родственниками Галь, и их оказалось такое множество, особенно учитывая, что среди них вечно находились родственники по жёнам и мужьям и друзья, что мой круг общения внезапно сделался невероятно широк! А самое главное, благодаря Галь и её мужу меня действительно воспринимали другом, начав считать своей.
Теперь ни один вечер не обходился без домашних застолий, дружеских вечеринок или выходов куда-нибудь с молодёжью! Меня всё время куда-то приглашали: не позавтракать вместе, так в музей; не в музей, так на выставку; не на выставку, так на пляж; не на пляж, так мороженого поесть; не мороженого поесть, так в клуб сходить... Любой предлог годился. И Кропоткины настойчиво уговаривали не сидеть дома, не замыкаться в себе, а выходить "в люди".
Я подозревала, что Валентин Андреевич попросту попросил всех своих родичей и знакомых проявить ко мне внимание, а его так горячо любили и уважали, что на меня обрушился водопад заботы и теплоты... Люди делали это ради Кропоткина и его жены, но в своём желании угодить мне они были искренни: искренне хотели, чтобы мне было приятно, комфортно, вкусно, весело! Благодаря Кропоткиным, принявшим во мне такое необыкновенное участие, я оказалась окружённой друзьями - большим количеством друзей!
Мои добрые друзья даже взялись подыскивать мне мужа. "Останешься у нас, примешь иудаизм, нарожаешь деток! - говорили мне. - Оставайся! У нас хорошо! Разве у нас не хорошо?!" "Хорошо!" - отвечала с улыбкой, принимаясь нахваливать их страну и гостеприимство. А в душе вздыхала: "Но дома лучше". Отшучивалась от предложений выйти замуж и кандидатов в мужья… Да, я уже шутить стала способна, пусть это и требовало немало душевных сил. Однажды вечером, когда хозяева особенно настойчиво начали зазывать замуж, я брякнула: