- Другое дело, - кивнула, довольная результатом.
Оглядела свой наряд: джинсовые шорты, простая хлопковая майка и покачала головой.
- Не пойдёт.
Из Москвы я привезла собой целый чемодан одежды - той, что по приказу Жени мне вернули из фонда. Однако я практически ничего не носила - ходила в одном и том же: шорты-майка; юбка-топик; шорты-майка... На выходы одевалась, конечно, поразнообразней, и всё равно старалась выбирать тёмное и поскромней, поневзрачней. У меня и одежды-то такой не водилось - невзрачной: всё, что Женя мне покупал было красивым - не обязательно броским или ярким, но изящным, стильным, таким, которое мне шло, что меня выделяло. Вещи, которые я покупала себе сама, тоже меня украшали - ведь я хотела нравиться своему мужу!
Так было раньше, а теперь – всё время, проведённое в Израиле – я избегала выделяться. Я пыталась спрятаться - привлекать к себе как можно меньше внимания. У меня появился психологический барьер перед красивой одеждой и перед тем, чтобы самой выглядеть ухоженной и привлекательной; перед тем, чтобы нравиться - особенно мужчинам! Но сейчас я решительно стянула шорты, скинула майку, открыла чемодан, нашла среди вороха одежды милое и лёгкое светлое платье с юбкой-годе и выбитыми цветочками по подолу, погладила его и надела. К нему достала кокетливые босоножки на каблучке - вместо шлёпанцев на плоской подошве.
Вместе с привычной одеждой и ничем не примечательными шлёпанцами, оставила в номере старые мысли - обсосанные миллион раз, тревожные и подавленные! Всё уже решено, всё ясно, не надо больше ни о чём думать! Я продолжу учиться и продолжу работать. Думать не о чем - можно отдыхать. Поглядеть, наконец, на местные красоты - я же полстраны объехала, а в голове ничего не отложилось - до того была углублена в себя! Так хоть столицу посмотреть!
Лариса ещё сколько недель назад просила вести блог, чтобы они могли на меня посмотреть. На языке Ларисы это, естественно, означало контролировать - как там я? Я жалела, что забыла о её просьбе; вспомнила как-то раз, но до того мне было плохо, что фотографироваться, улыбаться на камеру, изображая веселье, когда внутри ощущаешь себя несчастнейшим человеком на планете... "Не хочу" – сказала себе и благополучно об этом забыла.
А теперь вот вспомнила – и вознамерилась выполнить просьбу подруги. Пусть посмотрят на меня и увидят, что мне лучше! До счастливейшего человека на планете мне, конечно, далеко, как до Китая пешком, но... Я уже почти человек - даже фотографироваться смогу и черкнуть пару строк о том, что меня окружает. С таким настроем вышла из отеля. Жара на улице мою бодрость не сбила, тем более, что есть способ от неё защититься: нырнуть в кондиционированное такси!
Я делала заметки по осматриваемым объектам и селфи, просила других туристов меня сфотографировать на фоне того здания, возле той скульптуры или перед очередной достопримечательностью. Улыбалась и позировала, принимала забавные позы и делала смешные мордочки - не из тщеславия или самолюбования: я помнила кто на меня будет смотреть, кому предназначаются эти фотографии и старалась для них - чтобы когда родные взглянут на мой фотоотчёт, у них на душе стало за меня поспокойней.
Конечно, я не могла не побывать у Стены Плача на Храмовой горе. Эта стена – всё, что осталось от стены, окружавшей древний Храм, который евреи считают величайшей святыней. Она – единственное, что осталось от Храма. К ней приходят молиться, собираясь у Стены, чтобы стенать и оплакивать разрушение Храма и тяжкую судьбу их народа. Почему-то мне вовсе не хотелось смеяться над этим обычаем - может, потому, что меня саму тянуло стенать и плакать о собственной тяжкой судьбине? А может потому, что вера, какой бы странной ни казалась, мне не смешна? Ведь для евреев эта стена - то же, что для христиан – терновый венец Спасителя или мощи Николая Чудотворца!
К Стене я пришла уже, что называется, высунув язык. Пекло стояло такое, что после него любые теории о похолодании кажутся блажью и россказнями - так же, как и то, что на свете существует такие вещи, как снег и лёд! Воздух был как в духовке – из пустыни дул обжигающий ветер; на солнце по ощущению было все градусов сорок, если не пятьдесят! От жары и духоты у меня потяжелела голова. Почувствовала, что мне надо присесть, прежде чем идти к Стене закладывать в неё записку со своей просьбой – сложившейся традицией как верующих, так и туристов.