Пока желаний было несколько, и ни одно не касалось стены: уйти с солнца, оказаться в кондиционированном помещении и попить, желательно холодненького! И чтобы перестала болеть голова. К Стене у меня было отдельное пожелание - но оно было со мной всегда: чтобы Женя вернулся ко мне!
Для того я, собственно, сюда и пришла - даже не ради возможности узреть религиозную и историческую реликвию и сфотографироваться на её фоне, а ради того, чтобы вложить записку с желанием в одну из трещин. Вдруг Стена послужит лучшим проводником моей страстной мольбы и донесёт её до Всевышнего?! Я и записку уже приготовила, ещё в отеле... Сейчас вот посижу чуть-чуть и положу. Вдруг крик моего сердца будет услышан?!
- Вам плохо? – спросил женский голос рядом.
Оторвав взгляд от Стены, повернулась вправо: рядом со мной на пластиковом кресле сидела очень пожилая женщина и с участием смотрела на меня.
- Вы побледнели.
- Нет, - вздохнула я грустно: на язык просилось: "Да! Да, да, да! Мне плохо без Жени!" Опустила глаза на свои туфли и снова вздохнула. Потом вскинула голову: - А как вы узнали, что я - русская?
- Лицо у вас такое, - улыбнулась женщина. - Выражение задумчивое, прямо как у тургеневской девушки.
Признаться, сравнение меня совсем не порадовало: вот уж нисколько не хотелось походить на тургеневских барышень! Очень так себе ролевая модель, по-моему: сентиментальная, инфантильная, неприспособленная к жизни девчонка, ждущая принца на белом коне. Несмотря на досаду, совесть заставила признать наличие некоторого сходства: кто, как не я месяцы напролёт рыдаю по несчастной любви?! О чём я только что думала – разве не о Жене? Отвернувшись, снова вздохнула. Моя соседка произнесла:
- Простите, не имела намеренья вас обидеть. Я подразумевала не сложившийся стереотип – институтку, беспомощную и нервную, а первоначальное понимание обобщённого образа тургеневских героинь: женщины сильной, невзирая на кажущуюся слабость, пылкой и преданной идее.
Я в удивлении уставилась на неё: она сама говорила, как героиня классического романа!
- Сильной? – пробормотала, покачав головой. Вот уж чего нет – того нет.
- У вас глаза горят огнём, - заметила моя собеседница – видимо, наблюдала как я прожигаю Стену взглядом.
Я отвернулась: в тот момент я думала о Жене – мои чувства были слишком личными, чтобы обсуждать с посторонними.
- Вы не обидели, - снова повернулась я к ней, - просто... – я замолкла: на душе было тяжело. Сделав над собой усилие, спросила: - Вы, значит, тоже из России?
- Мои дедушка с бабушкой были русскими евреями. Они уехали с моим отцом во время первой волны эмиграции. Я родилась незадолго до Второй Мировой войны. Прошла и через голод, и в лагере побывала... - взгляд кофейно-карих глаз невидяще уставился перед собой; кончики губ скорбно опустились. - И семью потеряла: отец с матерью погибли в лагере смерти.
Я сглотнула – в горле пересохло. Наступило молчание, которое я не смела прервать. Рядом со мной сидел человек - очевидец тех душераздирающих событий, которые всё ещё так свежи, так близки... Меня передёрнуло. Я в лагерях не бывала, но как историк изучала материалы по этой теме и много общалась с профессором, чьим коньком были Первая и Вторая мировые войны.
Каких только ужасов: чудовищных деяний, сущих кошмаров он ни рассказывал! И хуже всего - это бред сумасшедшего, вышедший из больного мозга психопатов, воплотился в реальность! Люди воплотили его, сжигая других людей в огне, расстреливая, пытая, убивая в газовых камерах… Закрыв глаза руками, заплакала: мои нервы оказались не в состоянии выдержать воспоминание о недавнем прошлом нашей цивилизации.
- Простите! – встревожилась свидетельница самых позорных деяний человеческих. - Простите меня, Анжелика. Я не хотела вас огорчать... Я не должна была...
Перебила её - слушать как человек оправдывается за то, что поделился своей болью было нестерпимо! Что же, ей никому не признаваться через что она прошла, чтобы не доставлять неприятных эмоций - потому что общество не хочет, чтобы его огорчали? Хочет веселиться и думать о своих делах, не желая подарить ни каплю сочувствия?!.
Я подарила, со слезами высказывая как я ей сочувствую, как сожалею о том, что ей пришлось пережить, как сопереживаю её народу - по внешности она была чистая еврейка: чёрные волосы, тёмно-карие глаза, умные и печальные, высокий узкий лоб, тонкие черты лица с крупным носом...
Мирьям – её имя было Мирьям Гольдшмидт - слушала меня, потом взяла за руки, склонила голову, пряча слёзы, подтёкшие по морщинистым щекам... Эта боль - боль от её прошлого - никуда не ушла, так и осталась в ней, хотя ей уж было, должно быть, около девяноста лет. Время не забрало с собой ни боль потерь, ни память об ужасах, ни... страх. Я смотрела на неё, и мне так явно увиделся ещё один человек, потерявший семью, терявший друзей, воевавший... Мой бедный, драгоценный любимый...