Я рассказала о нём Мирьям - слова сами вырвались: знала, что эта женщина сумеет понять Женю, потому что сама пережила подобное. И поймёт меня, потому что я тоже носила в себе боль, как и она - неизбывную горечь от расставания с любимым. Мирьям слушала мою исповедь, развернув ко мне своё кресло, и я рассказывала ей историю своей любви и её конец, впервые не чувствуя себя жалкой идиоткой от того как сильно люблю этого мужчину!
Возможно, потому, что Мирьям сама умела сильно любить? Или же потому, что от соседства со смертью истинное неожиданно обозначается ярче и понимается отчётливее? Разговаривая с женщиной, лишившейся всех близких; вспоминая о кровавой войне, унёсшей миллионы жизней, я ощутила как любовь к Жене разгорелась во мне негасимым огнём, как тот, который горит в память о жертвах войн и погибших солдатах. Я любила Женю всем существом – и в эти минуты ощутила это как никогда остро.
И такую я испытывала боль - за прошлое всего человечества; за будущее, в которое обречена войти без Жени, - что сердце сжалось от муки. И оплетавшие его одеревеневшие, безжизненные корни тоже сжались, пробудившись из спячки. По ним двинулись соки: яд любви к Жене, и я задохнулась! У меня схватило сердце. Мирьям испугалась, открыла бутылку воды, предложила мне попить; трясущимися руками достала телефон, собираясь, по-видимому, вызывать скорую... Я её остановила: приступ - или что это было - отпустил.
- Не надо, - попросила слабо. - Со мной всё хорошо. Это от жары.
Не от жары это случилось, а от переживаемой боли - я превысила свой предел, свой порог. Боль ведь может убить… Я не хотела, чтобы она меня убила! Я должна вернуться домой, чтобы моим близким не приходилось обо мне плакать - чтобы в маминых глазах не застыло этой неизбывной горечи, которую я видела в кофейных глазах пожилой женщины, с тревогой наблюдавшей за мной. Поэтому я принялась размеренно дышать, повторяя себе: "Спокойно. Спокойно".
- Простите, - извинилась Мирьям, - это из-за разговора.
- Вы - меня, - не приняла я извинений. - Вывалила на вас свою... жизнь, будто вам своего мало, - вместо жизни смело можно было вставлять "боль", что было бы куда правдивей!
Мирьям поняла что я имела в виду.
- Нужно делиться своей болью, - не согласилась она. - Это помогает нести её дальше... – она прикусила губу.
Я тяжело вздохнула.
- Хорошо, что вы рассказали мне это, Анжелика, - её мудрые глаза вновь обратились на меня. – Я привыкла нести боль - и свою, и чужую. А вам будет легче. Легче идти вперёд. Нужно идти вперёд, - взгляд кофейных глаз вдруг сделался пронзительным и цепким, будто Мирьям заподозрила, что я допускаю, что это не так уж и нужно.
В ответ кивнула: пусть знает, что я уже поняла и приняла свой урок.
- Надо жить, - повторила она с какой-то грустной обречённостью и вместе с тем – спокойным мужеством.
Медленно подняла голову - высоко и гордо, и посмотрела на меня так же - гордо, с таким чувством достоинства, что во мне вспыхнуло жгучее уважение к этой удивительной женщине, прошедшей через столько испытаний, но не сломавшейся, а уподобившейся закалённому клинку!
- Надо жить и быть благодарным за то, что имеем, - повторила Мирьям. – За саму жизнь. За любовь. За здоровье. Потому что это в любой момент может быть отнято. Если не ценить сейчас, то потом уже поздно - и если не быть благодарным сейчас... потом может не быть.
Она замолчала и долго сидела, не шевелясь.
- Анжелика, - посмотрела на меня женщина, - ответьте мне на один вопрос...
- Какой?
- Что вы хотели загадать - какое желание положить в Стену? - она сделала жест в сторону остатков священного Храма её народа. - Вы ведь за этим сюда пришли? О таком не принято ни рассказывать, ни спрашивать, но…
- Я хотела, чтобы Женя ко мне вернулся, - призналась, сглотнув.
Тёмные глаза посмотрели на меня с печальной улыбкой. А губы произнесли:
- В Ветхом Завете есть притча о мудрости суда Соломона. Возможно, она поможет вам принять уход вашего мужа.
У меня невольно вскинулись брови; я знала это сказание, однако приготовилась слушать со всем вниманием, и видя его, Мирьям начала:
- Две женщины попросили царя Соломона рассудить кому принадлежит ребёнок. Каждая заявляла, что она - его мать. Соломон выслушал обеих и предложил рассечь ребёнка пополам, и обеим "матерям" отдать по половине. Лже-мать поддержала решение, а настоящая мать отказалась от ребёнка, вскричав: "Не убивайте его! Отдайте его ей!" Она предпочла, чтобы её сын жил с другой женщиной, лишь бы он жил.