От её слов у меня снова заколотилось сердце. Это было... жестоко. Больно. Я опустила голову, пряча лицо. Сердце опять сжалось, но сомнений не возникло: я тоже выбрала бы, чтобы Женя жил! Пусть живёт, даже если это с другими - не со мной. Только пусть живёт. Если выбирать: предпочла бы я, чтобы он погиб в том вертолёте, но не достался другим женщинам или жил, но ушёл от меня – я выбирала, чтобы он жил.
- Может быть, это поможет вам пройти ваше жизненное испытание, - негромко проговорила Мирьям, поднимаясь. - Я желаю вам, Анжелика, и вашему возлюбленному здоровья и долгих лет жизни. Хранит вас Господь.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, повернулась и пошла прочь.
- И вас! – прошептала я со слезами, провожая глазами её тонкую фигуру, одетую в чёрное. - И вас...
Открыв сумку, достала блокнот, вырвала листок, взяла ручку и написала на нём своё желание. Потом встала и направилась к Стене. Прикоснулась ладонью к горячим камням, присела на корточки, нашла узкую трещинку, ещё не заполненную посланиями, свернула свой маленький листочек и с молитвой засунула его внутрь Стены Плача.
Но не с плачем я просила Бога об исполнении своего желания, а с горячей верой в Творца и огромной, щемящей благодарностью, затопившей меня целиком - всю, от макушки до кончиков пальцев - благодарность за жизнь, которую Он сохранил Жене! Моему Жене. Никогда, никогда я не перестану быть за это благодарной! И каждый раз, как подступят сожаления, что любимый не со мной, я буду напоминать себе: "Он жив! И это - главное".
С молитвой я и ушла оттуда. Молитва была православная, а вовсе не иудейская, но других я не знала - а эта сама зарождалась в сердце: оно полнилось пылкими хвалами и смиренной мольбой о прощении, и я шептала их всю дорогу по пути в Храм Воскресения Христова. Потому что мне тоже нужно было посетить Храм моего народа - моей веры: посетить место, где был распят Спаситель и вознести ему благодарность, вместе со всеми горячими словами, рвущимися из моего сердца!
Я поставила свечу за здоровье Жени. Свечу за его спасение. И свечи за здравие за всех моих близких. И долго-долго молилась, прося Господа о здоровье для них и для него. А напоследок - о том, чтобы самой встать на дорогу добра и жить праведно: дарить моим близким радость, а не слёзы; счастье и улыбки, а не тревогу и страх!
Когда я вышла из Храма, я вышла оттуда другим человеком. С моих глаз снялась пелена: я была слепа и вдруг прозрела! Увидела. И поняла. И это открывшееся мне знание я собиралась воплощать в свою дальнейшую жизнь. Ведь мне тоже дали шанс, оставив в живых, и я обязана была им воспользоваться и зажить по-новому - правильно. Достойно.
То, ради чего Валентин Андреевич отпустил меня в путешествие - я познала; узрела; осознала. Мне открылось то, что должно было: открылся мой новый путь. Возвращаясь обратно в Тель-Авив, я уже стояла на нём - потому что осознала ценность жизни. Своей жизни. Чужой жизни. Жизни Жени - и его здоровья. Осознала насколько важней, чтобы он был жив и здоров, чем был со мной! Вот почему, вкладывая в Стену Плача своё желание, я шептала не "Пусть он вернётся!", а "Пусть Женя будет здоров!".
Глава 97
В Москву я вернулась в конце августа. Меня встретило хмурое небо и мелкий, противный дождь - и, пожалуй, ничто не совпадало с моим настроением лучше этих серых красок, в преддверии наступающего вечера кажущихся ещё более тёмными и унылыми... Вздохнув, отвернулась: незачем стоять здесь, вглядываясь в свинцовые облака и вспоминая сталь чужих глаз, которая больше меня не поранит. Не поранит - потому что я не позволю ей ранить себя. Всё, баста. Тот период закончен. Женя... Женя остался позади.
Новый путь был начертан предо мной: за два месяца, проведённые в Израиле, внушения Кропоткина проторили глубокую борозду в моём косном мозге, зацикленном на любимом и нелюбящем меня. Они были осмыслены, прочувствованы, приняты и усвоены - насколько хорошо усвоены покажут мои поступки. Этого нового пути я твёрдо намерена была придерживаться. И неважно, что позарез хочется сорваться и позвонить… ему.
- Наши отношения остались в прошлом, - повторила затверженную мантру. Снова вздохнула и села в Аэроэкспресс.
Психоанализ и терапия Валентина Андреевича оказали своё действие. Я ощущала себя иначе, чем до общения с ним: более сильной, уверенной, принимающей себя и... уход Жени. Стремящейся стать независимой и жить достойно - этого я хотела превыше всего! Прежде всего - жить. Перестать доставлять близким переживания и огорчения из-за того, что Женя разбил мне сердце, а я не в состоянии сладить с горем и отчаянием.