Однако от себя так легко не сбежишь. Чувство вины жгло калёным железом, причиняя такую боль, что я рыдала, пока не обессилела. Совесть винила в измене. "Женя бросил меня. Бросил!" - кричала я ей. Она оставалась глуха, продолжая пилить за предательство любимого. Нашей любви. Себя. "Ради чего всё это?! - вопила она. - Почему ты не можешь блюсти Жене верность? Как мама - верна же она была Пете!"
У меня не было сил - ни душевных, ни физических быть как мама. Я чувствовала себя одновременно эмоционально взведённой и истощённой; как струна, натянутая до предела - одно неосторожное касание, и она лопнет. Женя был моим наваждением, денно и нощно. Я бежала от него и от себя - спасалась от своей тяги к нему, боролась с ней, не желая вновь окунуться и утонуть в ней; раствориться, как в кислоте.
Я боролась, но Женя тянул меня к себе, как магнит. И я удваивала, утраивала, учетверяла усилия найти другого мужчину, который удержит меня рядом с ним! Спасёт от самой себя. Мужчины находились, и даже много. Но спасти меня от самой себя не мог никто из них. Может быть, потому, что я была нераскаившейся грешницей, спящей и видящей свой потерянный рай? А может, они слишком напоминали мне того, кто заправлял этим потерянным раем?
Все мои поклонники чем-то походили на Женю - так или иначе. Один, Вадим, - серыми глазами, не стальными, а голубоватыми. Я просила его одеваться в серое - так его глаза приобретали чуть больше сходства с теми, драгоценными, в оправе длинных чёрных ресниц. Я заглядывалась ему в глаза, как когда-то Ларисе и совершенно не слышала что мой спутник мне рассказывал; просто кивала, улыбалась, а когда требовался какой-то ответ, переспрашивала что он спросил.
У другого был низкий прокуренный голос. Очень прокуренный - и смолил этот мужчина, как паровоз. Его одежда, волосы, он сам воняли табаком. Я ненавидела этот запах, но расстаться с Антоном не могла - если закрыть глаза и попросить его говорить мне ласковые слова, то можно подумать, что любимый снова зовёт меня: "Любовь моя!"
Антон охотно исполнял мои просьбы, особенно по ночам. И мне это нравилось - пока он не начинал меня любить. Он двигался жёстко, резко, частенько причиняя мне боль - возможно, потому что я не хотела его? Я никого не хотела, только Женю. Ласки Антона не заводили - а он не особо заботился о том, чтобы меня "разогреть", предпочитая быстро приступать к собственному удовлетворению.
С Женей я не знала что такое боль - боль от поспешного, грубого, неумелого секса. С ним я всегда испытывала захлёстывающее удовольствие. Наслаждение. Даже когда муж любил меня слишком долго, слишком бурно - во время своих вспышек ревности - любимый неизменно заботился о том, чтобы наслаждение заслоняло для меня все другие ощущения.
С ним я познала боль от того, как ярко и удивительно прекрасно он умеет любить, но никогда, ни разу не испытывала боли от того, что мне было плохо. В объятиях Жени, у его груди, мне было хорошо всегда. Как бы он ни мучил меня, оттягивая вспышки блаженства; как бы ни изводил умелыми играми, иногда доводя до слёз.
Теперь же секс стал настоящим мучением - худшей составляющей отношений между мужчиной и женщиной. С Антоном я всё-таки рассталась после особенно болезненной ночи, испугавшись, что он мне что-нибудь повредил. Да и не имело смысла обманывать себя. Несмотря на низкий голос, это не был Женя: мой любимый никогда не причинил бы мне физической боли. Он рвал моё сердце зубами и когтями, как голодный, бешеный волк, но никогда бы меня не ударил и не стал насиловать.
После Антона я задумалась не могу ли обойтись без мужчин вовсе? Но от тяги к Жене и сексуальной неудовлетворённости потянуло на кокаин. Рисковать не стала: мужчины, какими бы они ни были - любые мужчины были лучше наркотиков. Тем более, что никто из них не мог разбить мне сердце: оно было надёжно защищено любовью к Жене, словно непробиваемым доспехом. Потому я снова взялась за поиски своей "пары".
Следующим стал Миша - мускулистый боксёр, похожий на Женю фигурой, особенно шириной и линией плеч. Я обожала гладить его руки и грудь, делая это с закрытыми глазами - так можно было унестись мыслями... к Жене. Во время ласк я запрещала Мише разговаривать: его голос: бодрый, довольно высокий, резал мой слух, вырывая из мира самообмана и грёз.