У меня задрожали губы, глаза снова наполнились слезами. Я отвернулась, переполненная чувствами. Женя сжал мои плечи - хватко, при этом нежно.
- Прости меня, но я тебя не отпущу. Ты не будешь ничьей больше - только моей. Не мытьём, так катаньем.
И я засмеялась. Уткнулась в ладони, смеялась - и плакала. А Женя встал с колен, поднял меня на руки и сел вместе со мной на диван. Я задохнулась: от боли, от счастья, от нахлынувших воспоминаний! Когда я сидела у него на коленях в последний раз?! Когда он обнимал меня, да ещё так нежно, так бережно, так… Моё сердце переполнилось! Я снова зарыдала. Женя прижимал меня к груди одной рукой, другой гладил по волосам, а его губы тем временем целовали мой лоб, пальцы, руки, которыми я закрывала лицо.
- Не отпущу тебя, не отпущу, - шептал он.
Мягко отвёл мои ладони, заглянул в заплаканные глаза.
- Ты моя, - сказал настойчиво. - Моя душа, моё сердце, моё счастье.
- Ты неплохо обходился и без них! - у меня вырвалось рыдание.
Я снова скрылась за ладонями. Женя не стал насильно отнимать их от лица, вместо этого тесней прижал к себе и прижался щекой к моим волосам. Мои руки сами потянулись его обнять – невзирая на месяцы разлуки, они не позабыли этого движения: оно было для них инстинктивным, естественным... "Нельзя!" - приказала, перехватывая контроль над своими руками и останавливая их на полпути. А они всё тянулись к любимому, так и не поняв почему обнимать того, кого они любят - неправильно.
- Я обходился, - помолчав, сдавленно признал Женя, - но плохо.
- Врёшь! - оттолкнув руки любимого, соскочила с его колен. - Твои любовницы вполне заменяли тебе и душу, и всё остальное!
- Прости, - тихо попросил он.
Встав, направился ко мне, но я в нервическом расстройстве отвернулась и отбежала к окну. Меня настигли, развернули к себе и обняли, положив ладонь мне на затылок.
- Прости, - повторил он.
Эта поза; это ощущение, которое я испытывала, находясь в объятиях Жени, - такое привычное, такое любимое мгновенно возродили потребность в нём! "Нельзя!" - сказала своему телу, вознамерившемуся предать меня, как прежде - руки.
- Я слишком часто тебя прощала, не находишь? – произнесла, холодностью тона искупая слабость тела. - И ничего хорошего из этого не вышло.
Попыталась отстраниться – руки любимого сжали меня крепче, став не воздушным замком, а тюрьмой. Я подняла глаза. Несколько минут мы мерялись взглядами, потом его руки разжались. Он опустил их - медленно и неохотно, освобождая меня, но не отказываясь, нет: серые глаза пылали мрачным огнём решимости.
- У меня теперь другая жизнь… - начала было и замолкла, проглотив нежное, ласковое "Женя".
Сколько жёсткости и льда я ни пыталась бы вложить в это имя, оно всё равно осталось бы нежным и ласковым - иначе я не могла его произносить. Скрыла свою слабость, решив больше не называть любимого по имени.
- Другие цели… - продолжила, собравшись.
- Другие мужчины? - зло перебил Женя.
- Другие мужчины! – подтвердила с вызовом.
Он сжал челюсти, как бульдог, сомкнувший смертельные клыки на шее врага. Окинул меня таким взглядом, что я отступила, запылав. Мой бывший муж хотел меня снова - и как! Содрогнулась - то ли от страха, то ли от... Неясное томление где-то в глубине, там, откуда зарождались бабочки, склоняло к выводу, что это был вовсе не страх, а… влечение. Я задышала глубже, предпринимая гигантские усилия, чтобы унять пробуждённое в теле волнение. И, может быть, у меня бы получилось, если б Женя не качнулся ко мне, встав вплотную, но не касаясь, и не сказал хрипло:
- Никто из них не сможет любить тебя так, как я.
Я вспыхнула, как спичка.
- Никто из них не будет меня бросать так и столько раз, как ты! - вскричала, прижав кулаки к бокам. - А если и будет, никто из них не нанесёт мне таких ран, как ты! Никто не будет поливать моё сердце керосином и превращать его в пылающий факел, потому что... - я осеклась.
"Потому что я никогда никого настолько не полюблю, чтобы позволить это делать!" – собиралась крикнуть. Но я не должна была говорить о своей любви. На потемневшем, каменном и одновременно искажённом лице Жени была написана мука.
- Потому что это моя прерогатива, - закончил он вместо меня. Обнял - жёстко, решительно, собственнически. - Потому что это моё сердце.
И я заплакала. Это было его сердце, и любимый мог топтать его, жечь, заставлять страдать - что он и делал... Меня поцеловали - страстно, яростно, с таким голодом, будто Женя был ненасытным вампиром, а я - всего несколькими каплями крови, и он в бешенстве, что не сможет удовлетворить свой голод полностью.