Женя снова смотрел на меня ласково и нежно. С любовью. А я, подлая предательница, не могла принять его любовь. Что-то не пускало. Сердце рвалось к нему, тянуло меня, билось о рёбра, кричало: "Женя! Люблю!", а я... Отворачивалась. Он просил быть с ним, а я не могла остаться. Женя вновь хотел меня, и я... тоже хотела его, как безумно я его хотела! Но не могла отдаться; добровольно - не могла: меня будто удерживал кто-то! Я даже знала кто! Кропоткин. И Галь.
В их браке было то, чего в наших отношениях с Женей никогда не было: безграничное доверие, полное взаимопонимание, абсолютная поддержка. Мы с Женей были двумя безумцами - двумя торнадо, которые уживались только пока крутились параллельно друг другу: тогда мы шли будто бы вместе, рядом. Создавалась некая иллюзия единства, понимания... И рассыпалась в прах, стоило одному торнадо войти в зону другого. Когда это происходило, наши вертящиеся столбы с молниями, бьющими над ними, схлёстывались не на жизнь, а на смерть, сея разрушение и хаос!
Никакого единства между нами не было - подлинного единства. Истинного понимания. Настоящего доверия. Их не было. Зато были раздоры и недоверие, ревность и страхи... Они нас не отпускали - ведь наши торнадо состояли из них. Причём, торнадо Жени был гораздо сильней моего: он разрушал меня – Женя меня разрушал. Своими вспышками ревности; своим вечным неверием в мою любовь и преданность!
Какие отношения могли у нас сложиться? Лишь такие же больные, какими были мы сами. Каким был Женя. Впрочем, я тоже была больна, потому что такого больного - я его любила. Любила! Мучительно и невыразимо. Любила настолько сильно, что эта любовь пропитала меня собою, как вода – бумагу. Пропитала настолько, что бумага расплылась в воде почти до полного исчезновения: любовь растворила меня в себе. Я не могла отказаться от неё, потому что она была больше меня. Сильней. Могущественней. Это не она была частью меня - это я стала частью её.
Однако те частицы меня, в которых сохранялся разум, протестовали против возвращения к Жене. Мой разум давно уже не спорил с моим сердцем, зная, что это бесполезно - что его аргументы я даже слушать не буду! Разум смирился, что Женю его глупая хозяйка любит и любить не перестанет, но стойко противился тому, чтобы я жила с ним и теперь всеми силами пытался удержать от этого – самоубийственного в его представлении – шага. "Люби, - ожесточённо заклинал он, - люби, если ты такая дура, только держись от него подальше!"
И я бы не послушалась здравого смысла - как всегда, но... Я больше не хотела испытывать ту боль, когда сердце вынимают из груди, и оно вспыхивает жгучим пламенем - и опадает пеплом. Я больше не хотела быть фениксом, вечно возрождающимся из пепла - и вечно сгорающим опять. Потому что Женя, конечно, сожжёт меня снова. Он любит играться с огнём. И, увы, не знает меры.
Он спалит меня снова. И снова. И снова. Однажды у меня не останется сил возродиться, и я так и останусь кучкой пепла, и ветер развеет её, окроплённую слезами моих близких. Вот почему я ушла от Жени - не хотела себе такой судьбы - не желала причинять такое горе своим любимым. Довольно и того, что уже причинила - что мы вместе с ним причинили!
Но разве Женя когда-либо отступал перед трудностями? Они лишь распаляли его, укрепляя решимость добиться своего. Любимый вспомнил меня - и снова начал считать своей! Он прямым текстом сказал, что я буду его - по любому. И теперь взялся за мою осаду. На следующий же вечер я встретила его у подъезда. Отметила припарковавшийся рядом крутой чёрный автомобиль, но не связала с ним.
Тем не менее, когда дверь открылась, и из Мерседеса вышел Женя, я замерла в испуге и дикой радости. С трепыхающимся сердцем смотрела как он подходит ко мне - такой же крутой, как его шикарная тачка - нет, ещё круче, потому что... У машины нет таких глаз и... Женя наклонился к моему лицу, намереваясь меня поцеловать, и я отпрянула. Лицо у него сделалось хмурым, но он тут же овладел собой: на меня посмотрели ласково.
- Желя, - мою левую руку взяли, поднесли к губам и нежно поцеловали.
Я смотрела на него как заворожённая - а Женя смотрел на меня. Смотрел - и всё целовал и целовал тыльную сторону ладони, и поцелуи становились всё более возбуждающими, а во мне пробуждался всё больший трепет. Вот его губы лёгкими, ласкающими прикосновениями передвинулись к кисти… Вздрогнув, вырвала ладонь.
- Перестань! - оглянулась по сторонам: на нас смотрели.
Вспыхнув, с укором глянула на Женю.
- К чему это публичное представление?!
- Я люблю тебя, - сказал он спокойно, ничуть не устыдившись. - Вернись ко мне, Желя.
Я смотрела на него, чувствуя как кривятся губы; потом спрятала их под ладонями и ринулась прочь от него. Наверное, надо было остаться и объясниться, но я была на грани истерики. В его обращении со мной я виделась сама себе игрушкой! Захотел - отшвырнул, передумал - поднял, прижал к сердцу, а игрушка и рада служить! Так, что ли?! Он думает, поцеловал мне руку - и всё стало хорошо?! Сказал, что любит - и всё забылось?!