С подругой мы попрощались скомканно - у меня просто враз кончились силы. Расстались, пообещав вскоре опять созвониться. Я чувствовала, что огорчила её, но поделать с собой ничего не могла. Как и выйти попрощаться с гостями. Вместо этого легла на свою кровать, укрылась с головой и полночи пролежала, точа солёные капли в подушку. Вновь вернулась бессонница. Депрессия навалилась чугунной плитой, не давая дышать. Спасительного средства, удерживающего меня на плаву – кофе, хоть даже растворимого, у бабушки не водилось, поэтому остаток ночи я просидела на кухне, страдая вдвойне: по Артёму и по кофе.
Всю субботу и половину воскресенья я провела, как в тумане - в любовном угаре, в агонии, в полном упадке и беспросветной мрачности. Нет, я пыталась держать лицо, но никого оно не обмануло - ни бабушку, ни маму, ни даже едва меня знавшего Геннадия. Как и обещали, они приехали утром, чтобы провести вместе выходные; я собрала всю волю, чтобы превозмочь себя и встретить их достойно. Однако, стоило им меня увидеть, как лица у них стали встревоженными. Мама вгляделась в меня и воскликнула:
- Доченька, ты заболела?!
- Нет, всё хорошо, - натужно засмеялась я, отворачиваясь.
- Ты выглядишь... - она запнулась.
- Ужасно, - закончила я, криво улыбнувшись, - я знаю. Но я не болею.
- Девочка моя! - со слезами на глазах обняла меня мама. - Что он с тобой сделал?!
Я прижалась к ней, как птенец – к надёжному крылу, под которым он защищён от всего мира. Было очень стыдно.
- Зря я приехала! – выпалила, не сдержавшись. – Только настроение вам порчу.
- Что ты такое говоришь? – укорила мама.
- К кому ещё и ехать, как не к нам? – проворчала бабушка, неодобрительно качая головой. – Где сердечную рану лечить? Мы-то тебя выходим.
Именно этим они и занимались, без устали вытаскивая меня из глубокой ямы, в которой я прописалась на пмж. В ход шло всё: и душевные разговоры, и шутки, и строгость и призывы не поддаваться отчаянию, верить, что свет в конце тоннеля забрезжит, только надо подождать, перетерпеть!.. Я старалась внимать, старалась верить, но запала хватало в лучшем случае на несколько часов, а потом настроение снова скатывалось в жесточайший минус, и возникала адская потребность в кофе.
Раскусив мою вредную привычку, родные озаботились лишить меня моего кофейного утешения. С ужасом отмечая мои фиолетовые синяки под глазами, они отобрали и банку растворимого, который я купила в местном магазинчике, и турку с колумбийскими зёрнами, которые по моей просьбе мама привезла из города, и даже кофейные леденцы.
Скрепя сердце, я поддалась их настояниям сделать с кофе перерыв, однако горько и ежечасно об этом жалела. И даже, о небо, какая чёрная неблагодарность, жалела, что приехала! Естественно, я скрывала от всех свои кощунственные мыслишки, но меня выдавала тяга к одиночеству. Хотелось забиться в глухую нору, и чтобы меня не трогали, не теребили, не отвлекали от моего горя, а просто дали застыть, как лягушке, спрятавшейся от морозов под землю.
Родные, ставшие потрясающе чувствительными к малейшим переменам в моём самочувствии и настроении, конечно, отмечали мою склонность к уединению, сетовали – и не оставляли меня одну ни на минуту. Даже ночью я спала в обнимку с мамой, потому что бабушкин маленький домик едва вмещал такое количество гостей. Не знаю чего они боялись – что я наложу на себя руки, должно быть. Ничего подобного я делать не собиралась: ум я не потеряла!
А вот нрав мой совершенно испортился. Я постоянно была резка – и постоянно за это извинялась; срывалась в критику, с трудом справлялась со вспышками агрессии – это я-то, тихое, спокойное, домашнее существо, всегда избегавшее ссор и скандалов! Зато теперь характер с лихвой отыгрывался за прежнюю ровность, став несносным. Слыша себя со стороны, я диву давалась – откуда столько злости?!
Маме и бабушке нелегко давалось привыкнуть ко мне новой: кислой, колючей, противной – совсем не той, к которой они привыкли! Я видела как после очередной моей вспышки мама отводит глаза и хмурит брови, а бабушка мрачнеет и сжимает губы, чтобы не отчитать. Они меня жалели – искренне, горячо, и потому молчали. Но, право, лучше бы надавали подзатыльников и выгнали остудиться на мороз – это бы мне больше пошло на пользу!
В отличие от них, Геннадий будто не замечал моего состояния. Его словно бы не смущали перепады моего настроения, не обижала моя резкость. И, странное дело, рядом с ним мне становилось легче. Словно бы он передавал мне часть своего спокойствия и равновесия, делился своим теплом, сочувствовал. Однако это была не такая жалость, как у мамы и бабушки – к несчастному, беспомощному ребёнку, которого обидели и который теперь рыдает навзрыд, а они плачут вместе с ним.